Соня.
Соня. Ботинки тетка Галя забирала каждый вечер. Так повелось как-то сразу после нежданных новостей. Уносила к себе и ставила под кровать. – Чтоб не бегала куда не надо, – объяснила она племяннице в первый вечер после ее приезда. Каждый раз, когда за теткой закрывалась дверь, у Сони горели уши. Она и не бегала. Куда побежишь на седьмом месяце, в шерстяных носках, если до Верхнеозерска шестьдесят километров и автобус ходит два раза в неделю? Окно ее комнаты было заколочено снаружи досками. Между нижними досками оставалась щель в ладонь. – От воров,– объяснила тетя. – У Федоровых летом лодку украли. Воровать у тети Гали было нечего, кроме телевизора и племянницы, и Соня хорошо понимала, которую из двух вещей стерегут. Она ложилась на бок, лицом к доскам и клала ладонь на живот. Димкин ребенок толкался в одно и то же место, под ребра справа. – Ну чего ты, – шептала ему Соня. – Спи давай. Никто нас тут не тронет. Сама она в это, впрочем, не верила. Димка был старше ее на два года. Учился заочно, работал, жил пока с матерью. Узнав о том, что Соня беременна, он сразу же предложил ей выйти за него замуж. И Соня согласилась… но вмешался отец. Узнав обо всем, он произнес только одно слово: – Телефон. Соня отдала ему телефон. Отец убрал аппарат в карман. Если бы он тогда начал бушевать, было бы легче, ей-богу. Но он просто пошел смотреть футбол. Больше Соню в школу не пустили и отправили с глаз долой, к тете Гале в глушь, в село под названием Ключи. В школе отец сказал, что Соня находится в Москве на лечении, и в школе поверили. *** Отца в Верхнеозерске знали все, его шесть магазинов, которые называли просто, «Шубинские», были рассыпаны по всему району. А осенью он шел на выборы в районное собрание. Мать встала на его сторону. – Папу весь район знает. Не позорь его, – процедила она. Соню сперва к врачу понятно какому отправили. Тот осмотрел ее и вынес вердикт: прерывать нельзя ни в коем случае. Пусть рожает. О том, что будет после родов, не говорил никто. Тетка на любой вопрос отвечала одинаково: – Отцу лучше знать. Ешь давай, остынет. – Раз не говорят, – решила Соня, – значит, надо слушать. Слушать пришлось недолго. Телефон в Ключах ловил только у забора, на лавке под Сониным недо-окном. Тетка звонила брату оттуда по вечерам, и, ввиду плохой слышимости, кричала в трубку на всю улицу. – Да слышу я, слышу! Ну а я что, я ничего. Пара хорошая, говоришь? Из области? Ну и слава богу. А Римка-то оформит? Ну да, она ж своя... – Тетушка помолчала. – Ну да, ну да... А чего тянуть, в самом-то деле? Чтобы привыкла? Потом она заговорила о картошке, которая в этом году была шибко мелкая, и о том, что надо латать крышу на сарае. Соня не сразу поняла. Для того чтобы сошлись все пазлы, ей потребовалось подслушать несколько тетиных разговоров. Картина вырисовывалась… такая себе. После того как она родит, ребенка собирались забрать и отдать в другую семью. Чтобы, значит, отца не позорить… А Риммой звали главврача из местного родильного дома. И она была готова – понятное дело, не просто так – помочь отцу… После всего Соню отвезут обратно в Верхнеозерск, в десятый класс, похудевшую и «вылеченную» в Москве… Девчонки еще будут спрашивать, как там столица… А она будет прятать глаза и что-нибудь мямлить в ответ. Ночью Соня не спала. Под утро она тихо сказала ребенку: – Не отдам. Слышишь? Не отдам, и все. И стала думать, кому написать. Выходило, что только Диме. Дима был растерян, как и она, но обещал «разобраться». Телефона у нее не было, и письмо пришлось писать от руки. Адрес Димин она, разумеется, знала, а вот индекс пришлось добывать. Письмо получилось сухим, но зато честным. В конце она написала так: «Если можешь, забери нас». Почтальонка Зина приезжала в Ключи на велосипеде по средам с районной газетой для тетки и сидела с ней на лавке до тех пор, пока не выговорятся обе. Говорили они про цены, про чужих мужей и хохотали на всю улицу.