Старуха в доме напротив.
Старуха в доме напротив. Осенью в доме напротив поселилась старуха. Дом стоял пустой года три, после того, как прежний хозяин, дядька Толик, умер, а наследники жили в городе. Дом был крепкий, с высоким крыльцом и яблоневым садом, который за три года одичал и зарос так, что яблоки падали в бурьян и гнили там, никем не собранные. Новую хозяйку привезли на «Газели». Двое крепких мужиков выгрузили из кузова старый сундук, железную кровать с шишечками, несколько мешков и клетку с попугаем какаду. Сама она вылезла из кабины — маленькая, сухонькая, в чёрном пальто и сером пуховом платке, с палочкой. Мужики уехали. Старуха осталась одна. Звали её Клавдия Петровна. Это я узнал потом, а сначала — просто новая соседка. Первые недели она не показывалась. Только шел дым из трубы, значит, топила печку. Да ещё попугай орал в открытую форточку: «Клава! Клава! Чаю!». Я живу напротив. Дом у меня обычный, пятистенок, доставшийся от родителей. Жена, двое детей, работа, огород, скотина. Жизнь как жизнь, ничего особенного. С соседями я всегда ладил, и с дядькой Толиком ладил, и с другими. Помогал, чем мог, и мне помогали. Так и жили. А тут старуха, и всё. Ни здрасьте, ни как дела. В магазин ходит по утрам. На автобус не садится, никуда не ездит. Калитку открывает и сразу закрывает. Как будто прячется. Бабы наши, конечно, зашептались. Кто такая? Откуда? Родня есть? А если помрёт, то кто хоронить будет? Всякое говорили: и что сумасшедшая, и что от кого-то скрывается. Я слушал-слушал, и пошёл. Просто так. Взял банку мёда — у нас пасека небольшая, свой мёд, — и пошёл. Стучусь. Тишина. Стучусь ещё раз. Открывает. Стоит, смотрит. Маленькая, седая, глаза светлые, как выцветшие. Пальцы на палочке в узлах, натруженные. Смотрит не то чтобы недобро, а настороженно. Как будто ждёт, что сейчас начну что-то просить. — Здравствуйте, — говорю. — Сосед ваш, через дорогу живу. Вот, мёду принёс. Угостить. Она посмотрела на банку. Потом на меня. — Ну, спасибо, — говорит. Я говорю: — Так вы одна? Как к вам обращаться? Она помолчала. — Одна. Клавдия Петровна я. Взяла банку и закрыла дверь. Я пошёл домой. Жена спрашивает: — Ну что? — Ничего, — говорю. — Старуха как старуха. А через неделю снег выпал. Мокрый, тяжёлый. Иду утром на работу, смотрю, у соседки ворота открыты, а сама она стоит посреди двора и лопатой машет. Ковыляет, еле держит, а машет. Я подошёл. Говорю: — Клавдия Петровна, давайте я помогу. Она посмотрела на меня. Не сразу, но лопату отдала. Я расчистил двор, сбросил снег с яблонь, поправил забор, который совсем покосился. Она стояла на крыльце, в платке, смотрела. Ничего не говорила. Потом, когда я закончил, сказала: — Чаю хочешь? Я зашёл. Внутри был бедно. Кровать, стол, сундук. Попугай в клетке кричит: «Клава! Клава!» Стены голые, только одна фотография в рамке — мужчина, молодой, в рабочей спецовке, смотрит строго. Я сел. Она налила чай. Сахар положила — два куска. — Муж? — кивнул я на фотографию. — Муж, — сказала она. — Погиб на производстве. Помолчала. — Сын еще был. В прошлом году умер. Рак. Помолчала ещё. — Вот и осталась. Продала квартиру, купила дом. Потому что там всё напоминает. Каждый угол, каждая вещь. А здесь ничего. Пусто. И я пустая. Она смотрела в кружку. — А вы почему одна? — спросил я. — Тут же люди. Соседи. Можно же... — Можно, — сказала она. — Только я не умею. Тридцать лет с мужем, потом с сыном. А теперь не умею. Не знаю, как это. Я ушёл. Домой пришёл, рассказал жене. Она послушала, вздохнула: — Плохо ей. Надо бы помочь. Заходить, что ли. И стала заходить. Сначала просто так: то пирог принесёт, то суп в банке. Потом стала звать её к нам на обед, на чай, на праздники. Она сначала отказывалась. Потом начала заходить, но с настороженностью, как будто ждала подвоха. Потом привыкла.