Обыск у цыган. Приехали. Нас не пускают.
Обыск у цыган. Приехали. Нас не пускают. Стою у ворот, руки в карманах, пальцы нащупывают зажигалку. Моросит. По двору, за трёхметровым железным забором, рыщут два громадных алабая. Мышцы у псов — как у быков. Один чёрный, другой белый, как инь и янь. Лают не просто яростно, а с таким глухим надрывом, что аж в солнечное сплетение давит. Прямо слышу — не просто территорию охраняют, а предупреждают: сюда лучше не лезь, живым не выйдешь. Дом двухэтажный, крепкий, с резными наличниками и спутниковой антенной на крыше. Такой не строят для бедной жизни. Мы звоним, стучим, кричим — реакции ноль. Занавески на окнах чуть шевелятся, как веки у человека, притворившегося спящим. Хозяева дома. Нас ждут. Но не для того, чтобы пустить. Ждут, чтобы успеть зачистить следы. Чтобы сделать вид, что мы приехали зря. Собаки уже на взводе. Носами бьют в ворота, лают, рвутся наружу. Они не просто охраняют — они готовы умирать за эту территорию. Перелезешь — считай, билет в один конец. На руках у нас постановление на обыск. Есть основания полагать, что внутри могут быть не только запрещённые вещества, но и вещдоки по другому делу. А время в таких случаях работает не на нас. Затянешь на десять минут — и всё уйдёт в печку, в унитаз, или ещё куда. Решать надо быстро. Ни у кого из нас желания умирать за служебный долг в буквальном смысле не было. Решили звонить кинологам. Благо, база у них неподалёку — минут пятнадцать езды. Объясняем, что ситуация критическая: территория закрыта, на ней два агрессивных алабая, и есть реальная угроза уничтожения улик. Через пятнадцать минут подъезжает тёмно-зелёный служебный «УАЗик». Скрип тормозов, дверца хлопает — и из машины выходит молодой парень. Лет двадцать пять, худощавый, но с крепкой осанкой. Двигается уверенно, с какой-то внутренней тишиной. Не суетится, не осматривается по сторонам. На нём чёрные тактические штаны и армейские ботинки. Из машины он достаёт плотную, тяжёлую куртку. Куртка кинолога — не просто защита, это как броня. Ткань грубая, будто прорезиненная, с вставками из плотной кожи на рукавах и плечах — чтобы собачьи клыки не прокусили. Цвет — тёмно-серый, выцветший от времени. Спереди — широкие липучки, нашивка «КИНОЛОГ» на груди, карманы набиты снаряжением: перчатки, шнуры, свисток, что-то ещё, на первый взгляд непонятное. Натягивает куртку поверх кофты, застёгивается. По его лицу — никакой эмоции. Только спокойствие. Смотрит на меня и спрашивает: — Сколько их там? — Двое, — отвечаю, — показываю на двор. — Вон там, оба бегают, не подпускают никого. Он не кивает, не переспрашивает. Просто идёт к забору, как будто его там ждёт не стая бешеных псов, а просто старый знакомый. Подходит к лестнице — как к последнему барьеру. Ни слова, ни взгляда в сторону. Всё внимание — на забор и то, что за ним. Мы стоим рядом, напряжённые, как струны. Кто-то машинально щёлкает затвором — просто чтобы убедиться, что патрон в патроннике. У всех на лице — не интерес, а тишина перед прыжком. Он начинает подъём. Шаг за шагом, будто идёт по канату над пропастью. На каждой ступени задерживается на долю секунды — не от страха, от хладнокровной оценки. Собаки уже его чуют. Белый алабай бьёт лапами по железу, подпрыгивает на два метра вверх — такой рывок, что кажется, зацепит. Чёрный обходит с фланга, рычит глухо и злобно — будто мотор старого Урала, вот-вот взорвётся.