Официально — с этого дня она находилась под государственной защитой. — 31 мая 2026 г. в 22:14:35.767
Официально — с этого дня она находилась под государственной защитой. Неофициально — на неё открыли охоту. Телефоны сменили. Дом сменили. Маршруты сменили. Охрану сменили. Даже привычку стоять у окна пришлось сменить. Ей объяснили правила. Не звонить никому без согласования. Не встречаться ни с кем. Не появляться в местах, где её могут ждать. Не доверять старым знакомым. Особенно старым знакомым. Даша слушала молча. Потом спросила: — Похороны бабушки? Сотрудник напротив отвёл взгляд. И она поняла. — Нет, — сказала Даша. — Дарья Александровна… — Я сказала нет. — Это небезопасно. — Она меня вырастила. — Вас там могут убить. Даша усмехнулась. — Сегодня это почему-то стало аргументом для всех. В итоге её привезли. Не как внучку. Как объект защиты. Две машины сопровождения. Люди на кладбище, которые делали вид, что они случайные. Сотрудник рядом, на расстоянии вытянутой руки. Даша стояла у гроба в чёрном пальто и смотрела на лицо бабушки. Маленькое. Тихое. Уставшее. Бабушка уже не болела. Не страдала. Не ждала врачей. Не звала её. И от этого было не легче. Даша положила ладонь на край гроба. — Прости, — сказала почти беззвучно. — Я не успела. Никто не услышал. Кроме мёртвой. И, может быть, именно поэтому слёзы снова пошли. Она стояла на декабрьском ветру, среди мокрого снега и чужих осторожных взглядов, и плакала без права упасть. Потому что рядом была Алёна. Потому что младшая дочь держала её за руку. Потому что за спиной стояли вооружённые люди. Потому что война уже началась. Первые звонки пошли через сутки. С незнакомых номеров. С чужих телефонов. Через старых подруг. Через бывших партнёров. Через тех, кто вчера клялся ей в уважении. — Даша, ты что творишь? — Ты понимаешь, кого сдаёшь? — У людей семьи. — Ты сама не святая. — Можно было договориться. — Ты перешла черту. — Из-за девчонки положишь всех? Из-за девчонки. Даша слушала эту фразу и чувствовала, как внутри неё умирает последняя жалость. Да. Из-за девчонки. Из-за её дочери. Из-за шестнадцатилетней девочки, которую связали и посадили на стул, чтобы мать подписала бумаги. Из-за бабушки, которую она хоронила под охраной. Из-за себя самой, которую когда-то учили молчать, улыбаться и выживать среди зверей. Теперь она решила говорить. И звери завыли. Бывшие друзья стали врагами быстро. Даже быстрее, чем она ожидала. Одна прислала сообщение: «Ты нас всех топишь». Даша ответила: «Вы давно утонули. Я просто включила свет». Другой позвонил ночью. Пьяный, злой, срывающийся: — Дашка, ты же понимаешь, тебя не простят. Она сидела на кухне безопасной квартиры. В комнате за стеной спала Алёна. Или делала вид, что спит. После похищения она почти не спала. Дёргалась от каждого хлопка двери. Проверяла замки. Молчала часами. Даша тоже не спала. Ночами она сидела в темноте и слушала дыхание детей. Иногда заходила к Алёне. Садилась на край кровати. Смотрела на следы на запястьях. И ненавидела. Так сильно, что становилось страшно самой. — Меня не надо прощать, — сказала Даша в трубку. — Ты не вывезешь одна против всех. — Посмотрим. — Они тебя сотрут. — Пусть попробуют. — Ты баба, Даша. Она улыбнулась в темноте. Без радости. — Вот именно. Поэтому вы все и сдохнете от унижения. И отключилась. Допросы длились часами. Следственный комитет стал её новым офисом. Коридоры. Кабинеты. Кофе в пластиковых стаканчиках. Папки. Протоколы. Подписи. Очные ставки. Артём сидел напротив на первой очной ставке и смотрел на неё так, будто она предала его лично. Это было почти смешно. — Ты пожалеешь, — сказал он, когда следователь на секунду отвёл взгляд. Даша наклонилась чуть вперёд. — Я уже жалею. Он усмехнулся. — О чём? — Что не сделала этого раньше. Его лицо дёрнулось. Она увидела. И запомнила. Потом были другие. Бывшие партнёры. Люди с дорогими адвокатами.