Никулин Вячеслав( писатель в жанре ужасов, мистики, поэзии и других направлениях).
Без категории · 31 августа 2026 г.
Я снова развернул их дневник. Страницы пахнут сыростью и чем-то сладковатым, будто мёд ... — 31 августа 2026 г. в 13:40:20.902
Я снова развернул их дневник. Страницы пахнут сыростью и чем-то сладковатым, будто мёд смешали с тленом. Две руки писали эти строки — торопливые, жадные до славы, которой им не видать. Я слежу за каждым их шагом, за каждым вздохом, и они даже не чувствуют, что тень, которая иногда ложится на их тропу, — живая. Это я. Скоро закончится договор. Бумага, подписанная кровью и огнём, истончается с каждым закатом — я вижу, как проступают сквозь неё буквы насквозь, как чернила бледнеют, будто выцветают на солнце. И тогда всё встанет на свои места. Они встанут. Я встану. Мир застынет на мгновение, и в этой тишине я заберу то, что мне причитается. Мне помнится иная жизнь. Я был молод — настолько молод, что не отличал тьму от глубокой тени в углу комнаты. Был человеком из плоти и тёплой крови, ходил по той же земле, дышал тем же воздухом, что и они. И была она — белокурая, с волосами цвета спелой пшеницы, с глазами, в которых тонуло всё моё мужество. Она звала меня по имени, и я шёл, как идут на свет мотыльки — не думая, не оглядываясь. Она просила меня. Не о любви — любовь была моей слабостью, а не её просьбой. Она просила о другом. И я, ослеплённый, глухой к голосу разума, пошёл на проступок. Первый. Потом второй. Потом я перестал считать. Её лицо я вспоминал и в аду. Оно стояло передо мной, когда огонь выедал кожу с костей, когда тьма забирала память о солнце, когда я забыл вкус воды и запах земли после дождя. Но её — не забыл. Белокурые пряди, её смех, и то, как она сказала: «Сделай это для меня». Я сделал. И ещё. И ещё. На моих руках кровь многих. Десятки лиц, десятки имён, которые я когда-то знал, а потом стёр, потому что иначе не выжить даже в аду. Глаза, которые гасли, глядя на меня. Дыхание, которое обрывалось под моей ладонью. Я не помню, когда перестал чувствовать их тепло на своих пальцах. Может, это произошло в первый адский день. Может, ещё раньше — в тот вечер, когда она впервые попросила. А потом мне предложили сделку. Не Бог — Он не разговаривает с такими, как я. Тот, кто предложил, не назвал своего имени, но от него пахло серой и чем-то старше серы — чем-то, что было ещё до огня, до света, до первого слова, произнесённого над бездной. Он сказал: «Ты можешь искупать или собирать. Выбирай». Я выбрал второе. Искупление требовало памяти, а я слишком хорошо помнил её лицо и не мог вынести, чтобы оно стало лицом моего покаяния. И вот я хожу по свету — бессмертный, неуязвимый, безродный, — собирая души убийц. Одни уходят тихо, с последним выдохом, будто засыпают. Другие кричат, и их крики я слышу до сих пор, хотя давно должен был оглохнуть. Это стало моей работой. Моим предназначением. Моим наказанием, обёрнутым в дело. Потому что каждый раз, забирая чью-то душу, я вижу в их глазах то же, что видел в глазах своих жертв — непонимание, страх и последний вопрос: «за что?». И я знаю ответ. Знаю, но молчу. Потому что ответ — «за любовь» — слишком жесток, чтобы быть правдой. Но эти двое — они иные. Их дневник я читаю не с отвращением, а с чем-то похожим на узнавание. Они оригинальны. Творцы в своём роде. Выдумывают ритуалы, которых не знал даже ад. Пишут о смерти так, будто сочиняют стихи. И в этом их ошибка — они думают, что творчество спасёт их от расплаты, что изящество жестокости отличается от простой резни. Они ещё не знают, что я им приготовил. Я давно не испытывал интереса к своей работе, но к ним — испытываю. Это пугает меня больше, чем любой адский огонь. Час расплаты близок. Договор истончается, как старая бумага на сквозняке. Ещё несколько ночей — и я приду к ним. Не как тень, не как предчувствие. Как то, чем я стал: как демон, который когда-то любил и убил ради любви, а теперь убивает, потому что разучился делать что-либо другое. Они напишут последнюю запись в своём дневнике. Я прослежу за этим. А потом заберу и дневник, и их, и тишину, которая останется после. Пожалуй, это единственное, что мне нравится в моей работе — тишину после.