Лена стояла у калитки с двумя чемоданами, с сумкой через плечо и с верёвкой в руке. На ...
Лена стояла у калитки с двумя чемоданами, с сумкой через плечо и с верёвкой в руке. На верёвке сидела собака. Большая, чёрная, лохматая, как стог, в который кто-то ради шутки сунул два блестящих глаза. На груди у неё белела звёздочка, неровная, будто мелом нарисованная ребёнком. Собака сидела смирно, только уши прижала и смотрела на Петра Игнатьевича снизу вверх – внимательно, без страха, но с каким-то пониманием, как смотрят на грозу, которая пройдёт. А за Лениной спиной стоял Мишка. Семь лет, худенький, стриженный под машинку, в курточке не по погоде – август, жара, а он в курточке. Стоял, вцепившись в мамину сумку, и молчал. – Эту собаку в дом не пущу! – кричал Пётр Игнатьевич Сомов так, что с берёзы у калитки снялись разом все галки и, ругаясь, полетели за огороды. – Слышишь, Ленка? Не пущу! Хоть ты тут ляг поперёк дороги! – Папа, – сказала Лена устало. – Папа, ну куда я её дену? Мы с ней четыреста километров ехали. На электричке, на автобусе… – А мне какое дело, на чём ты ехала! – отрезал отец. – Ты меня спросила, когда её заводила? Ты меня вообще когда о чём спрашивала? Замуж пошла – не спросила. Из дому уехала – не спросила. А теперь явилась – здрасьте, пожалуйста, – и ещё зверюгу притащила! Нет у меня для неё места! – Петя! – В дверях показалась мать, Галина Степановна, маленькая, круглая, в фартуке, с руками в муке. – Петя, ты что орёшь-то на всю деревню? Дочка приехала! Внук приехал! А ты их у калитки держишь, как цыган на базаре! – Дочка пусть заходит, – буркнул отец. – И внук пусть заходит. А это, – он ткнул пальцем в собаку, – это пусть идёт откуда пришла. – Она пришла из Твери, – сказала Лена. – С нами. – Вот пусть в Тверь и идёт! – Петя, – Галина Степановна вытерла руки о фартук и спустилась с крыльца. – Петенька. Да пусть она хоть в сарае поживёт. Не в доме. В сарае. Там сено, там ей хорошо будет. А? Пётр Игнатьевич засопел. Он всегда сопел, когда проигрывал, – это Лена с детства знала. Нос у него был крупный, мясистый, и сопел он им громко, как кузнечные меха. – В сарае, – сказал он наконец. – Только в сарае. На верёвке. И чтоб ни ногой в дом. Ни лапой! Увижу в сенях – сам вывезу в лес. Понятно? – Понятно, – сказала Лена. – И чтоб кур не трогала! – Не тронет. – И чтоб по огороду не шлялась! – Не будет. – И чтоб не выла по ночам! – Папа… – Всё! – Пётр Игнатьевич махнул рукой, повернулся и ушёл за дом, в мастерскую, где у него всегда что-то стучало, звенело и пахло соляркой. Галина Степановна обняла Лену. Потом присела перед Мишкой, заглянула ему в лицо. – Мишенька. Внучок. Здравствуй, родной. Не узнаёшь бабушку? Ты у нас последний раз вот такусенький был. Мишка посмотрел на неё. Глаза у него были серые, большие, серьёзные, не по-детски тихие. И ничего не сказал. – Мам, – тихо сказала Лена. – Он не говорит. Я тебе по телефону рассказывала. – Ах, да, да… – Галина Степановна погладила внука по стриженой голове. – Ничего, Мишенька. Ничего. У бабушки заговоришь. У бабушки все говорят. Мишка отпустил мамину сумку, подошёл к собаке и обнял её за шею. И что-то шепнул ей в самое ухо. Так тихо, что никто, кроме собаки, не услышал. Собака лизнула его в щёку.