Родители приехали, а у меня всё лицо в синяках, муж стоял рядом и смеялся:"Она сама упа...
Родители приехали, а у меня всё лицо в синяках, муж стоял рядом и смеялся:"Она сама упала". Свекровь стояла и ухмылялась. Когда мои родители приехали без предупреждения — впервые за два года — я была на кухне, пытаясь вывести пятно от кофе с белой блузки. Блузка, купленная на те самые деньги, которые я получила после смерти бабушки и которые Дмитрий с его матерью считали «общей семейной собственностью». Я не услышала, как они вошли. Просто подняла глаза — и увидела маму на пороге, её лицо исказилось от ужаса. — Господи… — прошептала она, и её взгляд скользнул по синякам на моём лице, по запекшимся царапинам на шее, по запястью, обмотанному потрёпанным бинтом. Я замерла. Хотела что-то сказать, но Дмитрий уже вышел из гостиной — улыбаясь, как всегда, будто весь мир — его шутка. — А, Валентина Ивановна! Иван Петрович! Как неожиданно! — Он шагнул ко мне, положил руку на плечо. Я не дёрнулась. Не смела. — Да вы не пугайтесь! Она сама упала. На ровном месте! Вчера, ночью, в ванной… Носилась без света, а я спал. Жена у нас — как кошка, всё прыгает. Вот и упала. Свекровь, Людмила Андреевна, стоявшая за его спиной, фыркнула и скривила губы. — Упала? Ну да, конечно… А я ещё думала, откуда у неё такая походка. Не ходит — а как будто побои скрывает. А оказывается — просто неуклюжесть! — Она сделала шаг вперёд и добавила почти ласково: — Может, тебе, девочка, в больницу сходить? Заодно проверить, всё ли у тебя в порядке с головой? А то… эмоции берут верх. Мама смотрела на меня, молча. Её глаза — такие знакомые, такие родные — искали ответа. Но я не могла говорить. Не здесь. Не сейчас. Дмитрий уже дважды угрожал: если я хоть слово скажу родителям — он подаст на развод и заберёт всё: дом, счёт, даже мою собаку. А потом… потом он «случайно» упомянул, что у него есть «надёжные люди», которые могут «помочь поговорить» с моим отцом, если тот начнёт лезть не в своё дело. Отец, обычно сдержанный, спокойный, вдруг шагнул вперёд. Его лицо было бледным, но глаза — горячими, как угли. — Мы уйдём, — сказал он тихо. — Просто приехали проведать. Он повернулся и направился к выходу. Я почувствовала, как внутри что-то рвётся. Хотела крикнуть: «Папа, подожди!», но только сжалась в комок у плиты. Мама задержалась на секунду. Посмотрела на меня. Я едва заметно кивнула — не в знак согласия, а в знак: «Я всё ещё здесь. Я жива». Они ушли. Автомобиль завёлся. Я рухнула на пол. Дмитрий и его мать засмеялись. Смеялись долго. Как будто только что посмотрели отличную комедию. — Ну и дура твоя мать, — хмыкнул он, закуривая. — Думает, что это нормально — приезжать без звонка. Как будто мы им что-то должны. Свекровь подошла, склонилась надо мной. — Вставай, милая. Обед же не приготовится сам. И не смотри так. У тебя лицо и так уродское, а с такой рожей — вообще кошмар. Я поднялась. Пошла на кухню. Вода. Слёзы. Слёзы — это было моё слабое место. Дмитрий их терпеть не мог. Называл «истерикой». Однажды заставил меня стоять под холодным душем два часа, пока я не перестала плакать. Но в тот день… в тот день что-то изменилось...