ЗАПИСКИ БОЙЦА
ЗАПИСКИ БОЙЦА Я иногда закрываю глаза и до сих пор чувствую этот запах. Не пороха, нет. Порох — это поле, это честная работа. В Марике пахло по-другому. Пыль. Бетонная крошка, которая забивает поры, скрипит на зубах и перемешивается с гарью и чем-то сладковато-тошнотворным. Запах гнилого мяса, запертого в подвалах под тоннами щебня. Это запах города, который решили убить, но он решил забрать тебя с собой. В поле ты человек. Ты видишь горизонт, ты понимаешь: вот там враг, здесь — свои. Арта отработала, «птички» отжужжали, ты перебежал посадку. Страшно? Да. Но это понятно. Это война в двух измерениях. А город... Марик был трехмерным адом. Ты заходишь в жилой квартал, и у тебя затылок начинает жечь. Потому что ты не знаешь, откуда прилетит. Сверху? С крыши девятиэтажки, где сидит корректировщик? Из того окна на третьем, где мелькнула занавеска? Или из подвала, где пацаны с «трубами» ждут, когда твоя «бэха» подставит борт? Ты — мишень. В городе ты всегда мишень, даже если ты охотник. Мы не ходили по улицам. Улица — это коридор смерти. Мы грызли дома изнутри. Помнишь, как в учебниках? Хрен там. Мы пробивали стены. Кувалдой, «Шмелем», танковым выстрелом — похеру. Заходишь в квартиру, а там... чья-то жизнь. Фотографии на стенах, недоеденный суп на столе, а в углу — пулеметное гнездо. И ты стреляешь через этот стол, через эти фотографии, потому что из соседней комнаты в тебя уже летит граната. В поле ты воюешь с солдатами. В городе ты воюешь с каждой сраной стеной. Дистанция... Вот что самое жуткое. В поле ты врага в прицел ловишь, он для тебя — пиксель. В Марике мы слышали, как они за стеной переговариваются. Слышали, как щелкает предохранитель. Слышали мат на том же языке, что и наш. Это ломает что-то внутри. Ты закидываешь «лимонку» в пролом, а через секунду оттуда летит такая же. Это не бой, это собачья свалка в темной комнате, где у всех есть ножи. А заводы? Эти промзоны чертовы... Ильича, «Азовсталь». Это же города под городами. Ты можешь контролировать цех, а под тобой, в тридцати метрах под бетоном, сидит батальон и ждет ночи, чтобы вылезти у тебя за спиной. Ты спишь вполоборота, с автоматом в обнимку, и каждый шорох — это повод разрядить магазин в пустоту. Танки в Марике — это вообще отдельная боль. Видеть, как твою «коробочку», твою опору, жгут из окна какой-то сраной кухни из обычного РПГ-7... Танк там как слон в посудной лавке. Громкий, неповоротливый и до ужаса уязвимый. Мы их прикрывали собой, понимаешь? Пехота прикрывала броню, а не наоборот. Знаешь, что самое хреновое в городском бою? Ты перестаешь быть собой. В поле ты еще можешь сохранить что-то человеческое. В городе ты становишься крысой. Злой, серой, пыльной крысой. Ты учишься видеть в темноте, ты учишься различать шаги по битому стеклу, ты учишься убивать молча и быстро, потому что звук выстрела в замкнутом пространстве оглушает тебя же. Марик — это не про славу. Это про бетонную пыль в легких и про то, как ты неделями не снимаешь сапоги, пока кожа не начинает слезать вместе с носками. Это про то, как ты пьешь воду из ржавого бойлера и радуешься, что она не воняет трупом. Городской бой — это когда ты понимаешь, что человек — это просто мешок с костями, который очень легко рвется о бетонные углы. И когда мы наконец вышли оттуда, я понял: поле — это работа. А город... город — это проклятие. И если мне предложат еще раз зайти в такой «бетонный мешок», я лучше три раза в поле под арту лягу. Там хоть небо видно. А в городе неба нет. Там только серый бетон и смерть, которая смотрит на тебя в упор. Сколько там осталось моих братьев… парни с нечеловеческими силами. Герои. Лучшие в аду. Мы обязательно встретимся. Видели плакат на въезде в город? Там боец в чистеньком «мультикаме», со взглядом сокола, с иголочки одет, пушка блестит. Красиво, да? Героично.