Электрик менял проводку в школе, а когда вскрыл стену — то закричал и вызвал полицию.
Электрик менял проводку в школе, а когда вскрыл стену — то закричал и вызвал полицию. Некоторые вещи лучше навсегда оставить скрытыми. Некоторые стены никогда не стоит разрушать. Семён Кравцов не был знаком с этим правилом, когда в одно июльское утро взял в руки перфоратор и начал пробивать кирпичную перегородку в старом школьном спортзале. Он всего лишь выполнял заказ, менял электропроводку, как делал это бесчисленное количество раз за свою карьеру. Через три часа его существование разделится на две неравные половины: «до» и «после». Пока же он просто шагал через пустынный школьный двор, не ведая, что в его брезентовой сумке лежит не только рабочий инструмент, но и разгадка тайны, которую этот посёлок хранил на протяжении двадцати трёх лет. Лето стояло невыносимо знойное. Подобной жары в Тверской области не припоминали последние два десятилетия. Асфальт размягчался и плыл под подошвами, местные псы искали спасения в узких полосках тени у заборов. Даже мухи перемещались вязко и лениво, будто воздух превратился в густой сироп. Жители появлялись на улице лишь в случае крайней нужды, перебегая короткими переходами между островками прохлады. Семён Кравцов двигался через этот выжженный двор, неся на плече сумку с инструментами. Ему было пятьдесят пять — невысокий, жилистый мужчина, чьё лицо жизнь исчертила морщинами, подобно карте, испещрённой отметками о боях. Седые волосы были коротко острижены — армейская привычка, от которой он не избавился и за тридцать лет после дембеля. Школа №2 посёлка Красный Бор располагалась на самой окраине. Трёхэтажное строение из серого силикатного кирпича, возведённое в середине шестидесятых. Типовой советский проект, таких по всей стране оставались тысячи. Длинные коридоры с гулким эхом, высокие потолки с остатками лепнины, деревянные оконные рамы, не менявшиеся со времён Брежнева и ежегодно осенью конопатившиеся ватой от холода. Летом здесь царили безмолвие и пустота. Не слышно было детских криков на переменах, дребезжания звонков, топота бегущих по лестницам ног — только отголоски собственных шагов Семёна, раскатывающиеся под сводами, да воркование голубей на карнизах. Эту тишину он ценил. После Чечни он вообще полюбил тишину. Резкие звуки по-прежнему заставляли его вздрагивать, рука рефлекторно тянулась к несуществующему автомату. Контузия, — ставили диагноз врачи. Посттравматический синдром, — объясняли они. Принимай таблетки, — советовали они. Таблетки он не принимал. По выходным, а иногда и в пятницу, пил водку. Это помогало надёжнее — приглушало голоса в голове, смазывало чёткие картины, всплывавшие перед глазами каждую ночь. Горящие БТРы, стоны раненых, лицо земляка Витьки Морозова за мгновение до того, как снайперская пуля разнесла ему череп. Прошло двадцать пять лет, а это лицо он видел во сне по-прежнему. — Кравцов! Голос директора настиг его у входа в спортзал, вырвав из потока воспоминаний. Семён обернулся. Валентина Степановна Громова, полная женщина около шестидесяти, в пёстром ситцевом платье и с неизменной папкой под мышкой, спешила к нему по коридору. Каблуки отчётливо стучали по кафельному полу, и эхо разносилось под потолками. — Здравствуйте, Семён Григорьевич. Спасибо, что оперативно приехали. — Здравствуйте. Работа. — Да, работа, конечно, но всё равно благодарю. Другие бы тянули до осени, а у нас комиссия через два месяца. Пожарные грозились закрыть школу наглухо, если не заменим проводку. Представляете? Закрыть единственную школу на весь посёлок показать полностью