Забили телёнка, на кухню отправили, вот второй помещик своему Ивану и говорит: «Так и т...
Забили телёнка, на кухню отправили, вот второй помещик своему Ивану и говорит: «Так и так, мол, выручай. Не съешь телёнка, вместе по миру пойдём. Имение своё я заложил». «Не боись, барин, – отвечает ему тот. – Съем телёнка, не велика задача». Усадили, значит, этого Ивана за стол, вокруг люду собралось видимо-невидимо. А Ивану уж блюда несут: мясо варёное, мясо жареное, мясо пареное, кашу с мясом, няню, похлёбку, студень, пироги, отбивные, расстегаи всяческие, заливное. А он только ест, да ложку со всех сторон облизывает. Уж на кухне ничего не осталось, кроме горшка телячьих потрохов с луком да грибами. Видит барин – машет ему Иван, а сам кушак развязывает. Побледнел несчастный, думает, видать, прощай-пропадай имение, не влезут в него уже потроха. А Иван поманил его к себе и шепчет громко: «Барин, а телёночка-то когда подавать будут, а то уж я наедаюсь!» Шувалов расхохотался так, что стены дрогнули, Никита и Марфа Васильевна засмеялись весело, но не громко. Анна Гавриловна прыснула в ладошку и бросила исподтишка на Владимира быстрый взгляд. Даже Пётр Григорьевич улыбнулся уголками губ на затейливую историю. Дальше разговор пошёл легко, свободно, беззаботно: о петербургских новостях, о ярмарках, о ценах на хлеб, о лошадях. Владимир рассказывал что-то смешное про офицеров, с которыми служил. Шувалов поддакивал и вспоминал молодость. Марфа Васильевна расспрашивала про Петербург, про тамошние моды и балы. Анна Гавриловна слушала и улыбалась. Никита сидел рядом с ней, и она изредка поглядывала на него украдкой. Пётр Григорьевич молчал. Он смотрел на племянника и думал о чём-то своём. Когда в дверях в какую-то секунду мелькнуло ехидное лицо Ермолая, сделавшего ему какой-то знак, он выдохнул, поднял бокал и выпил вина. Обед продолжался. – А мы вот, Пётр Григорьевич, – заговорила Марфа Васильевна, – собираемся в своё имение. На Вязьме. Давно там не были, хотим проведать, хозяйство поглядеть. А там, глядишь, и до Смоленщины недалеко. У меня там сестра двоюродная живёт, может и к ней заедем, давно не видались. – Хорошее дело, – сказал Пётр Григорьевич. – Проведать надобно. Как же без хозяйского глаза? – А вы что же? – Марфа Васильевна посмотрела на него с любопытством. – Не собираетесь на свою вотчину? Вместе бы и поехали, веселее дорога. И вам развлечение, а то всё дома да дома. Скучно небось? Пётр Григорьевич замялся. Он провёл рукой по столу, будто искал что-то. – Зачем же мне, – сказал он, наконец. – Куда ж я поеду? Тут всё без меня развалится. – Так ведь Никита Алексеевич молодой, – Владимир кивнул в сторону Никиты. – Нешто он без вас не справится? У него вон как хозяйство спорится. Я сам сегодня посмотрел, и люди за него держатся. Он подмигнул Никите. – Нет, – Пётр Григорьевич покачал головой. – Я привык сам. Никому не доверял и не буду. – Так ваше имение-то там, – воскликнул Владимир. – Что ж вы его бросили? Аркадий Андреевич неожиданно поддержал Владимира. – Пётр Григорьевич, ну что вы в самом деле? Разве можно так? Поедемте. Проветритесь, у нас погостите. Али вам неохота? – Не в охоте дело, – старый граф поджал губы. – Дело в порядке. Я порядок люблю. А здесь без меня порядка не будет. Никита, который всё это время слушал с лёгкой улыбкой, вдруг вмешался. Он поставил бокал и посмотрел на старого дядюшку. – Ну что вы, дядя, – сказал он. – Поезжайте. Сколько ж вам гостить у меня. Право слово, мне уже неудобно удерживать вас. Не по-родственному как-то это с моей стороны. Пётр Григорьевич чуть склонил голову и посмотрел на него уничтожающим взглядом. – Я не обещаю, – он поднял бокал и сделал глоток вина. – Но подумаю. Владимир повернулся к Анне Гавриловне. – А вы, Анна Гавриловна, поедете на Вязьму? Девушка подняла глаза и тихо ответила: – Если бабушка и дедушка позволят, я бы с радостью. Говорят, там леса красивые. – Леса красивые, – Марфа Васильевна махнула рукой. – Да только, что молодой девушке в лесах делать? Вот мы тебя на Макарьевскуяю ярмарку свозим. Правда, Аркадий Андреевич? – А как же, – Шувалов улыбнулся. – Обновки п