— Мам, сейчас никто не смотрит на старость. И на то, что ты инвалид, никто не посмотрит...
— Мам, сейчас никто не смотрит на старость. И на то, что ты инвалид, никто не посмотрит. Они сейчас озлоблены, как никогда. Ты слышала вообще, что с нашими делают в городах? Нина Сергеевна ничего этого не слышала. И не понимала. Да и не поверила бы, если бы услышала собственными ушами. Она знала совсем другую жизнь — ту, где в их посёлке люди жили десятилетиями, вообще не закрывая дверей на замки, а калитку разве что подпирали деревянным колышком, чтобы соседские козы не зашли. Она помнила жизнь, где соседи общались, делились последней чашкой чая и никогда не смотрели на происхождение или вероисповедание друг друга. Все понимали соседскую душу с полуслова и с глубоким уважением относились к любым различиям. Но сейчас Нина Сергеевна просто замолкла, глядя на суетящуюся семью. И почему сейчас, в одночасье, все вокруг будто разом озверели? Печальные раздумья Нины Сергеевны прервала внучка. — Бабушка, миленькая, ну пожалуйста! — взмолилась Венера, опускаясь на колени прямо перед старым креслом бабушки и сжимая её короткие пальцы. — Мы же без тебя всё равно никуда не поедем. Ни я, ни папа, ни мама! Девушка с надеждой обернулась к матери, ища поддержки. Но Марина лишь быстро отвернулась, делая вид, что страшно занята своими раздумьями. Свекровь она, конечно, не ненавидела, но глубокой, душевной близости между ними никогда не было. Слишком уж разными они были: тихая, воспитанная по-городскому Марина и шумная, своенравная Нина Сергеевна, привыкшая вести всё домашнее хозяйство твёрдой рукой. Нина Сергеевна посмотрела на заплаканные глаза внучки, тяжело вздохнула и только махнула рукой. — Ладно уж, наказание вы моё… — с трудом выдавила она из себя, пытаясь усесться поудобнее. — Помогите мне одеться тогда! Ну?! Чего стоите? Через каких-то пятнадцать-двадцать минут всё семейство уже было на улице. Воздух во дворе был прохладным, с гор слегка тянуло гарью, а вокруг пока ещё пахло привычным домашним дымком. Сергей заправлял свою старенькую «Ниву» — тёмно-зелёную, немного помятую по бокам, но всё ещё надёжную и безотказную, как армейский танк. Он до последней капли сцедил в бак топливо из ведра, залив полный бак, а сверху в багажник закинул ещё и пузатую двадцатилитровую канистру. Самым сложным испытанием оказалось довести до машины Нину Сергеевну. Женщина она была солидная, грузная, а ноги после прошлого инсульта слушались её через раз. Самостоятельно она практически не ходила. — Эх, взяли! Ещё раз взяли! — кряхтел Сергей, подставляя матери своё мощное плечо. С другой стороны бабушку подпирала Венера. Картина маслом: двое тащат, а Нина Сергеевна, едва передвигая ноги и шоркая калошами по гравию, ещё успевала ворчать: — Серёжа, ты меня не на забой везёшь, не тяни так за руку — не мешок с картошкой! Марина распахнула пассажирскую дверцу «Нивы» и придерживала её, чтобы та случайно не захлопнулась от порыва ветра. Через минуту Нина Сергеевна уже благополучно разместилась сзади на протёртом дерматиновом сиденье. Рядом, мгновенно заскочив в салон, сжалась и нахохлилась, словно испуганный мокрый цыплёнок, её внучка Венера. Девушка всем телом прижалась к мягкому бабушкиному боку. От Нины Сергеевны привычно пахло сушёными травами, валидолом и старой шерстяной кофтой. Венере стало так спокойно и уютно. На какое-то короткое мгновение она даже забыла, что их семье угрожает смертельная опасность. — Поехали уже?! — поторопила Сергея жена Марина, которая к этому моменту окончательно пришла в себя. Растерянность с неё как рукой сняло, уступив место обычной женской практичности. Она ловко забросила в багажник машины последнюю сумку со съестным в дорогу. Мужчина разместил рядом небольшую полиэтиленовую канистру с питьевой водой, плотно закрутив крышку. Марина села в машину, а Сергей вдруг замер и повернулся к дому, который словно смотрел на него своими грустными окнами-глазницами. — Я сейчас, — еле слышно прошептал Сергей своим и пошёл обратно к дому. Неторопливым, нетипичным для всей этой суматохи шагом он обошёл его вокруг. Ещё раз погладил рукой шершаву