туда, откуда его запустили. — 17 июля 2026 г. в 07:00:37.953
туда, откуда его запустили. - И никому-то я не нужна, Семёновна, - шепчет она, а по щеке ползет первая, скупая слеза. - Хоть в петлю лезь. - Грех такое говорить, Никитична, - отвечаю ей строго, а саму жалость душит. - Жизнь дана, чтобы жить, а не чтобы в петлю. Давай-ка я тебе укол сделаю, спину отпустит. А там видно будет. Сделала укол, растерла ей спину мазью пахучей. Она вроде и ожила немного, плечи расправила. - Спасибо тебе, Семёновна, - говорит. - Не чаяла я от кого-то доброты дождаться. Ушла она, а у меня на сердце камень. Лечить-то я лечу, но есть болезни, от которых нет ни таблеток, ни уколов. Болезнь эта одиночеством зовется. И лечится она только другим человеком. Пару дней я думала, маялась. Душа не на месте. А потом взяла и нашла через знакомых в райцентре телефон Игоря. Руки дрожали, когда номер набирала. Что я ему скажу? Как начну? А он взял трубку, голос знакомый, только повзрослевший, с хрипотцой. - Игорь, здравствуй, - говорю. - Это Семёновна из Заречья. Не отвлекаю? Он молчал с полминуты. Я уж думала, бросил трубку. - Здравствуйте, тетя Валя, - ответил наконец. - Что-то случилось? - Случилось, сынок, - вздыхаю я. - Мать твоя совсем одна. Сдает. Болеет, а виду не подает. Гордая ведь… Он опять молчит. Слышу, как в трубке жена его, Леночка, что-то спрашивает тихо. А потом ее голос, такой же нежный, только теперь сильный, уверенный: - Дай мне, я поговорю. - Здравствуйте, тетя Валя! Как она? Сильно плохо? И я ей все рассказала. Без утайки. И про руку, и про спину, и про слезы, что в глазах стояли. Лена слушала, не перебивала. - Спасибо, что позвонили, - сказала она твердо. - Мы приедем. В субботу ждите. Только… вы ей не говорите, пожалуйста. Сюрприз будет. Вот ведь, думаю, какое сердце у человека. Ее из дома выгнали, грязью поливали, а в ней ни капли злобы не осталось. Только жалость. Великая это сила, милые мои, - жалость, что сильнее обиды. И вот настала суббота. День выдался серый, промозглый. Я к Тамаре зашла с утра, давление померить. Сидит она у окна, в одну точку смотрит. В доме чистота идеальная, а уюта нет, холодом веет. Будто нежилой он. - Что, все в окошко глядишь? - спрашиваю. - Автолавку ждешь? - Да кого мне ждать, - отмахнулась она. - Смерть свою если только… А сама нет-нет, да и метнет взгляд на дорогу. Ждала. Каждая мать ждет, даже если сама себе в этом не признается. Я ушла, а сама на часы поглядываю. И вот после обеда слышу - машина у ворот Тамары остановилась. Не автолавка, легковушка. Выглянула я в окно, а сердце так и зашлось. Из машины вышел Игорь, возмужал, плечи раздались. Открыл заднюю дверцу, и оттуда вышла Лена, а за руку держит девчушку лет четырех, в курточке смешной, розовой, как зефир. Игорь постоял, на родной дом посмотрел, и видно было, как у него желваки под щекой заходили. А Лена подошла, взяла его под руку, что-то тихо сказала, и они пошли к калитке. Скрипнула калитка эта, ох, как она скрипнула… Будто заржавевшее время со своего места сдвинулось. Я не видела, что было в доме. Могу только представить. Но через час где-то смотрю - из трубы дома Тамары повалил дым. Густой такой, сытный. Значит, печку растопили. А к вечеру в окне зажегся теплый, желтый свет. И так он горел уютно, так по-домашнему, что я сидела и улыбалась сквозь слезы. На следующий день я не выдержала, пошла проведать. Будто давление померить. Захожу, а в доме… в доме жизнь. Пахнет пирогами с капустой и еще чем-то неуловимо детским. Игорь во дворе дрова колет, топор так и гудит в морозном воздухе. На кухне Лена хлопочет, а у печки сидит их дочка, Верочка, и с котенком играет. А сама Тамара сидит в кресле, укутанная в пуховый платок. И не смотрит, нет. Она… разглядывает. Смотрит на ловкие руки снохи, на сосредоточенное личико внучки, на широкую спину сына в окне. И на лице у нее такое выражение… Будто маску с нее сняли, жесткую, ледяную, а под ней - обычное лицо женщины, уставшее, с морщинками у глаз, но живое. Она меня увидела, и впервые за