Хозяин умер весной. Старый дом оказался никому не нужен и стоял всё лето, тоскливо гляд...
Хозяин умер весной. Старый дом оказался никому не нужен и стоял всё лето, тоскливо глядя запылёнными окнами на окружающий мир. Никто не замечал, что иногда, по вечерам, в окне появляется лохматая голова и провожает проходящих мимо людей желтыми грустными глазами. Домовой всё лето жил в опустевшем доме, скучал, вспоминал своего старенького, молчаливого хозяина. Неслышно ходил по комнатам, поправлял плюшевое покрывало на диване да скатерть на столе, расплетал косички на её шёлковых кистях, которые сам же когда-то и заплёл. Протирал от пыли на зеркале маленькое оконце, смотрелся, причёсывал лохматую шевелюру. Пылинки попадали в нос, домовой чихал в свои маленькие теплые ладошки и смеялся. Ночью выходил во двор посмотреть на луну и подышать воздухом, наполненным ароматом трав. Осторожно срывал одуванчик, а потом дул на него изо всех силенок и, счастливо улыбаясь, смотрел, как ветер уносит вдаль лёгкие пушинки. Осенью, когда стало холодать, сметал себе из старого пледа что-то наподобие пальто, обматывал шею толстым колючим шарфом и сидел так на холодной печке; грыз сахарок, который обнаружил в сахарнице с отбитой ручкой, вспоминал, как хозяин жарко натапливал эту печь зимними вечерами, как приятно булькали в голубой кастрюльке наваристые щи, как вкусно пах свежезаваренный чай в большом, с сиреневыми ирисами, чайнике. Хозяин не завёл себе ни собачку, ни кота и домовой сожалел об этом: сейчас бы можно было прижаться к теплому и живому и пожаловаться на жизнь... Эльзу Францевну никто не любил. Бывшая учительница немецкого языка, двадцать лет на пенсии. Сухарь, говорили про неё, и этим всё сказано. Одинокая, необщительная, ни в гости сходить, ни к себе позвать. Всего и добра от неё - летом цветы. Люди полезное садят, картошку да капусту, а у этой цветочки. Соседи осуждают и посмеиваются, но проходя мимо зарослей живых роз, любуются, ни у кого больше таких во всей деревне нет. Сама Эльза за своими красавицами, как за детками ухаживает, подкармливает, поливает, от холода укрывает, даже вроде как разговаривает с ними. Ну конечно, за кем ещё одинокому Сухарю ухаживать, семьи то не нажила. Больно уж вся из себя важная. ...В начале декабря начались снегопады. То с метелью, то без. В кою пору сугробы выше колена намело. Таким вот холодным да поздним вечером Эльза Францевна возвращалась домой, приехав из города последней электричкой. В сумке кое какие продукты, отрезы тканей, да пряжа для вязания. Искрился под луной снег, в домах светились жёлтым окна, из печных труб струился дымок. Но были и пустые, нежилые домишки, окна которых уже навряд ли когда-нибудь засветятся или откроются, чтобы впустить тёплый весенний воздух. Люди уезжали поближе к цивилизации. В деревне ни школы, ни больницы. Три дома уже два года пустуют, а весной четвёртый осиротел. Тот, в котором одинокий дед помер. Проходя мимо "сиротки", сочувственно посмотрела на тёмные окна, на холодную трубу в снежной шапке. И вдруг услышала чей-то слабый плач. Жалобный такой, тоскливый, чуть слышный. У неё, слава богу, со слухом всё в порядке. Соседи, конечно, думают, что глухая, но это от того, что она не обращает внимания на их пересуды за спиной, молча проходит. Всё она прекрасно слышит. И кто-то там, в темноте, действительно плачет. Сумку на дороге бросила и пошла пробираться по сугробам. Добралась до крыльца, а там он. Весь несчастный, лицо чумазое, с дорожками от слёз, в большом сером шарфе. Эльза шаль пуховую сняла с головы, завернула маленького и понесла домой. А дома свет горит, от печи тепло, хлебом пахнет. На столе скатерть цветастая, самовар пыхтит, ложечки в чашках звякают, сахар размешивают. Тёплые румяные плюшки горкой высятся. А за столом трое. Три домовенка. Весёлые, в тёплых фланелевых рубашечках, в штанишках с карманами, ножками в шерстяных носочках болтают. - Ну вот, мы и дома, говорит Эльза, и шаль разматывает. Сейчас умоемся, чайку горячего с малиновым вареньем выпьем, вот и согреешься. У нас и рубашечки чистые