Сумка тяжело била по бедру. Телефон молчал.
Сумка тяжело била по бедру. Телефон молчал. Она знала, что он сейчас сидит в машине. Знает, что она видела. Знает, что дома будет разговор. Знает, что он будет говорить: «это не то, что ты думаешь», «мы просто друзья», «ты всё придумала», «я люблю только тебя». Она знала, что скажет в ответ. Ничего истеричного. Ничего громкого. Просто: «Уходи. Прямо сейчас. Я не буду делить тебя даже с тенью». А потом она закроет дверь. Поставит телефон на зарядку. Нальёт себе воды в большой бокал для вина. Сядет на диван. И впервые за три года позволит себе заплакать не от боли, а от облегчения. Потому что самое страшное уже случилось. И она пережила это, не разбившись на куски посреди ресторана. Она пришла домой, его ещё не было . В 23:17 дверь открылась тихо — без привычного громкого щелчка замка, который обычно сопровождал его возвращение. Он всегда входил уверенно, даже если опаздывал. Сегодня вошёл осторожно, как человек, который знает: внутри его уже ждут. Аня сидела в гостиной на диване, поджав ноги под себя. Свет был только от торшера в углу и от экрана телевизора, который она включила на беззвучный. Шёл какой-то старый фильм 90-х — она не смотрела. Просто нужен был фон, чтобы тишина не давила так сильно. Он снял дублёнку, повесил её на вешалку. Медленно, будто тянул время. Потом прошёл в гостиную, остановился в дверном проёме. — Привет, — сказал он тихо. Аня не ответила. Просто смотрела на него. В полумраке его лицо казалось старше, чем утром. Или это освещение так падало. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился у журнального столика. — Ты не спишь, — констатировал он, словно это было открытие. — Нет. Он кивнул, как будто получил важную информацию. Потом сел в кресло напротив — не рядом, не слишком близко. Между ними остался столик с бокалом и бутылкой воды, которую Аня открыла час назад и так и не выпила. Молчание тянулось. Долгое, вязкое. Он несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз передумывал. Наконец Аня заговорила первой. Голос был ровный, почти без интонации. — Как её зовут? Он вздрогнул — едва заметно, но она увидела. — Аня… — Не надо так со мной говорить. Не «Аня». Не сейчас. Просто ответь. Он опустил взгляд на свои руки. Кольцо всё ещё было на пальце. Он не крутил его, как обычно. Просто смотрел. — Её зовут Марина. — Марина, — повторила Аня, словно пробуя имя на вкус. — Красивое. Подходит ей. Он поднял глаза. — Это не то, что ты подумала. Аня чуть наклонила голову. — А что я подумала? — Что мы… что это давно. Что я обманывал тебя систематически. Что я… люблю её. — А это не так? Он замолчал. Секунд на семь. Потом тихо, почти шёпотом: — Нет. Не так. Аня медленно выдохнула через нос. — Тогда расскажи, как. Он провёл рукой по волосам — жест, который она знала слишком хорошо. Тот самый, когда он собирается с мыслями и понимает, что хорошего выхода нет. — Мы познакомились полтора года назад. На конференции в Питере. Она была спикером от другой компании. Мы разговорились в кофейне после её доклада. Просто поговорили. Потом переписывались иногда. По работе. Потом… не только по работе. Аня молчала. Ждала. — Я не планировал. Правда. Сначала это было просто… легко. С ней легко говорить. Она не спрашивает, когда я вернусь, не напоминает про ремонт в ванной, не злится, если я забыл купить молоко. Она просто… слушает. И смеётся над моими дурацкими шутками. — А я не слушаю? — голос Ани дрогнул впервые за вечер. Совсем чуть-чуть. Он посмотрел на неё — долго, виновато. — Ты слушаешь. Но ты ждёшь от меня чего-то большего. А я… я устал быть тем, от кого всё время чего-то ждут. Аня закрыла глаза на секунду. Потом открыла. — То есть я виновата, потому что хотела, чтобы муж приходил домой до полуночи и помнил, какой сегодня день? — Нет. — Он покачал головой. — Это не твоя вина. Это моя. Я не смог… не захотел сказать тебе, что мне тяжело. Что я задыхаюсь от рутины. Что иногда мне кажется — ещё один ужин, ещё один