голове черная… еле отмахнулся. Собрал котомку, хлеба кусок сунул и к вам. Переночую где...
голове черная… еле отмахнулся. Собрал котомку, хлеба кусок сунул и к вам. Переночую где-нибудь, а утром на станцию, и куда глаза глядят. Пусть живут одни. Может, тогда по мне хоть слово доброе скажут. Когда уже поздно будет. Вот тут-то я поняла, что дело совсем худо. Что это не просто усталость, это крик души, которая на самом краю стоит. И нельзя его сейчас отпускать, нельзя. - Так, Иванов, - сказала я строго, как только умею. - А ну-ка, слезы вытер. Не по-мужски это. Уходить он собрался. А ты подумал, что с ними будет? Ольга одна хозяйство потянет? Раиса Петровна с больными ногами кому нужна будет? Ты за них в ответе. - А за меня кто в ответе, Семеновна? - горько усмехнулся он. - Кто меня пожалеет? - Я пожалею, - твердо сказала я. - И лечить тебя буду. Хворь у тебя серьезная. Называется «износ души». И лечение тут одно. Слушай меня внимательно и делай, как я скажу. Домой сейчас пойдешь. Молча. На все их упреки - молчи. В глаза не смотри. Ляжешь на кровать и отвернешься к стенке. А завтра утром я сама к вам приду. И никуда ты не уедешь. Понял меня? Он посмотрел на меня с сомнением, но в глазах его мелькнула крохотная искорка надежды. Он допил чай, молча кивнул, поднялся и, не оглядываясь, вышел в промозглую темень. А я долго еще сидела у печки и думала, какой же я лекарь, если самое главное лекарство - доброе слово - люди друг для друга жалеют. Наутро, чуть рассвело, я уже стучала в их калитку. Открыла мне Ольга. Лицо злое, не выспавшееся. - Чего вам, Семеновна, с утра пораньше? - Степана твоего смотреть пришла, - отвечаю спокойно и прохожу в избу. В избе холодно, неуютно. Раиса Петровна сидит на лавке, укутавшись в шаль, смотрит на меня исподлобья. Степан лежит на кровати, как я и велела, лицом к стене. - Да что его смотреть, здоровый как бык, дрыхнет вон, - прошипела теща. - Работать надо, а он прохлаждается. Я подошла к Степану, потрогала его лоб, послушала трубкой, хотя и так все знала. Посмотрела в его глаза - он лежал тихо, как мышка, только желваки на скулах ходили. Я выпрямилась и посмотрела на женщин. Строго так, без улыбки. - Плохи дела ваши, девки, - говорю. - Совсем плохи. Сердце у Степана вашего, как натянутая струна. Измотано вконец. Нервы на пределе. Еще немного, и лопнет эта струна. И останетесь вы одни. Они переглянулись. На лице у Ольги проступило удивление, а в глазах Раисы Петровны - недоверие. - Да что вы выдумываете, Семеновна, - фыркнула теща. - Он вчера еще дрова колол, аж щепки летели. - То вчера, - отрезала я. - А сегодня он на пределе. Вы его доконали. Своим вечным недовольством, своими придирками. Вы думали, он каменный? А он живой. И душа у него есть. И она у него сейчас болит так, что выть хочется. Вот я ему выписала лечение. Самое главное. Полный покой. Никакой работы по дому. Отлеживаться должен. И - ти-ши-на. Поняли? Ни одного упрека, ни одного кривого слова. Только ласка и забота. Будете его, как хрустальную вазу, оберегать. Кормить с ложечки отваром шиповника, укрывать теплым одеялом. Иначе… я за последствия не ручаюсь. Может, и в городскую больницу придется отправлять. А оттуда, знаете ли, не все возвращаются. Я сказала это и увидела, как страх, настоящий, липкий страх, отразился в их глазах. Они ведь, при всей своей сварливости, были на нем, как на каменной стене. Он был их опора, их молчаливая, но надежная сила. И мысль, что этой стены может не стать, ужаснула их до глубины души. Ольга молча подошла к кровати, несмело потрогала плечо мужа. Раиса Петровна поджала губы, но промолчала, только глаза ее забегали по избе, будто ища спасения. Я ушла, оставив их с этой мыслью. Оставила их наедине с их страхом и их совестью. И стала ждать. Первые дни, как мне потом Степан шепотом рассказывал, в доме стояла звенящая тишина. Они ходили на цыпочках, разговаривали шепотом. Ольга приносила ему бульон, ставила на тумбочку и молча уходила. Теща, проходя мимо, крестила его спину. Это было неловко, странно, но крики прекратились. А