Три ночки до мамы…
Три ночки до мамы… Этот сентябрь был совсем не наш, не белгородский. Пахло солью и горячим песком, солнце грело вовсю, а волны шептали: ш ш ш… Чайки кружили и кричали, будто играли в салки — совсем как скворцы в мае. Погода была купальная: осень сюда будто не доехала. Настя жмурилась, подставляя лицо солнцу. Ветер пах солью и нагретым песком. Из процедурной тянуло спиртом и лекарством. Тут всё шло по часам, и время будто тянулось медленнее, а не мчалось в тревоге, как дома. К морю ходили только с медсестрой. Молодая девушка в белом халате шла впереди и считала: раз, два, три… двенадцать. Дети разделись, выстроились и замерли. Ждали только одного слова: «В воду!» Медсестра махнула рукой: — Можно! По своей дорожке, не дальше буйков. Настя улыбнулась. Когда взрослый смотрит прямо в глаза и говорит «можно», будто ты ему правда важна, — внутри сразу становится теплее. После полдника девочки плели в беседке браслетики. На длинном столе стояли баночки, лески, разноцветные бусины. Сегодня педагог предложила сплести чебурашек — крошечных, не больше мизинчика, с большими ушами и глазками бусинами. — Это мы бойцам отправим, — сказала Лера, продевая леску. — А можно я сплету себе браслетик? — спросила Марина. Настя промолчала, пока все говорили, а потом тихо сказала: — Я хочу маме. И чтобы чебурашка всегда с ней был. Посмотрит — и вспомнит, что дома дочки ждут. Девочки замолчали. Слышно было, как за окном шумит ветер. — Знаете, — всё так же тихо продолжила Настя, — мама говорит, что самое главное — это чтобы кто то ждал. Даже если ты далеко. Педагог кивнула: — Можно сначала себе и маме: серёжки, браслетики, колечки… Всё успеете за три недели и сплести, и нарисовать, и почитать. А главное — вдоволь поплавать! Сквозь листья деревьев в беседку прорывались золотистые лучи, и на столе плясали солнечные зайчики. Воздух был тёплый, густой, с запахом сосен и моря. Небо — высокое, синее, без единого облачка. Пальмы кивали за окном, будто соглашались. «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья», — вспомнила Настя из детского сада и тихонько запела. Ей здесь всё нравилось. И море. И подружки. И то, что не слышны звуки сирен. А ещё здесь было по-другому тихо: не та тишина, когда все замирают и прислушиваются, не ждут, загудит ли вдали сирена. Здесь тишина была живая: шумело море, кричали чайки, шелестели листья. Она прочитала любимые сказки Александра Пушкина и стихи Корнея Чуковского, нарисовала морского льва и дельфинов, подружилась с Мариной и Лерой из своей комнаты. Дети с удовольствием катались на лошадях и лазали в верёвочном парке «Храброе сердце» и даже съели шоколадные шишки, которые сами изготовили на мастер-классе. Настя сплела браслет маме. И даже сердечко. Несколько дней плела, а потом надела и носила, не снимая. Только браслетик был великоват, и свободно болтался. — Это для мамы, — повторяла Настя медсестрам, врачу и психологу Ане. — Я подарю ей, когда вернусь домой. Ближе к концу смены прицепила чебурашку на браслет. Рядом, на запястье, он висел — тонкий, из бисера, с маленьким сердечком посередине. Вечером, перед сном, всё становилось другим. Сентябрь быстро темнел, и море сразу менялось: без солнца оно не блестело, а лежало чёрным, тяжёлым. Волны били глухо, с силой: бум… бум… Чайки замолчали. Ветер тоже поменялся: теперь он пах сыростью, водорослями, чем то чужим. Беззвездное небо казалось натянутым на голову одеялом. В коридоре мигал свет. Двери стояли открытыми — так было положено: чтобы медсестра услышала, если кто то заплачет. В третьей комнате Лера с Мариной тихо делили чипсы, стараясь не шуршать, чтобы не разбудить Настю. — Дай! — Не дам, ты вчера финики съела, меня не угостила! — Тише, медсестра идёт! Где то хлопнула дверь — резко. Настя вздрогнула, будто кто то дёрнул за край простыни. Она приподнялась, села, сразу встала. Холод будто обнял её ступни и не отпускал. Настя даже пискнула от неожиданности, а потом тихо рассмеялась над собой: ну что за глупости, это же просто пол!