Тут есть практический страх, сухой и колючий, как колючая проволока. Наш полк — это еди...
Тут есть практический страх, сухой и колючий, как колючая проволока. Наш полк — это единый организм. Ты уедешь на две недели, а штабные шестеренки прокрутятся, и вернешься ты уже не сюда. Тебя переведут в другой батальон, к чужим людям. А здесь останутся твои. Те, с кем ты делил последний глоток теплой воды из пластиковой полторашки. Но главное даже не в переводе. Я просто не смогу там жить, зная, что они здесь. Мои братья — Санька, Гриша, Нос. Мы ведь срослись за эти два года. Представь: буду я сидеть в чистом кафе, пить кофе, а в это время на позиции полетят «карандаши» или птички начнут сыпать с неба. А меня нет рядом. Мой автомат не стреляет. Мое плечо не держит носилки с раненым. Я буду спать на белой простыне, а в это время Саньку будут бинтовать в грязном окопе? Я с ума сойду от этой вины. Она меня заживо сожрет, быстрее любого осколка. Если суждено погибнуть — то только с ними, плечом к плечу. А если суждено выжить — то тоже вместе. Мое место сейчас здесь. Не потому, что я герой. Какой из меня герой… Мне страшно, мне хочется уткнуться в ее теплые ладони и забыть весь этот кошмар. Но дом — это там, где ты нужен больше всего на свете. Сейчас я нужен здесь, на этом бруствере, рядом со своими чумазыми, уставшими братьями. Я вышел из блиндажа. Ночь была темно-синей, густой, пахло полынью и близким дождем. На небе ярко горели холодные звезды. Те самые, на которые, может быть, прямо сейчас смотрит она из окна своей старой квартиры. Где-то далеко-далеко гупнул тяжелый выход. Я прислушался, выждал паузу, поправил лямку автомата и вернулся к печке. Взял со стола листок бумаги, который оставил ротный. Сложил его аккуратно вчетверо и бросил в приоткрытую дверцу буржуйки. Бумага вспыхнула мгновенно, осветив на секунду ровным золотым светом угрюмые, родные лица спящих пацанов. Я дома. Я остаюсь. А мой секрет… мой секрет пусть просто ходит по моим улицам и живет за нас обоих. *где-то на Запорожском