Исповеди с фронта
Исповеди с фронта Светало. Небо на востоке немного посветлело, день обещал выдаться пасмурным, зимним, без солнца. Позади оставались окраины разрушенного города, оттуда поднимались столбы дыма и раскатисто разносились удары артиллерии. Сразу за окраиной начиналась степь - много открытого белого пространства. Вдалеке тёмная полоска лесополки. И по этому полю, маленькой одинокой фигуркой, один человек нёс на спине другого. Со стороны это выглядело беспомощно. Человек, шатаясь, делал десяток шагов и падал с раненым на снег. Потом пытался отдышаться, набрасывал на себя руки раненого, переворачивался, со столом поднимался и нес еще десяток шагов. Бронежилет, каску, рюкзак, он давно выбросил, оставил себе один автомат. Он сам был ранен, бок бушлата был густо пропитан красным. Человек знал, что предрассветные сумерки скоро закончатся, видимость улучшится, и скоро в небе загудят десятки дневных дронов. Тогда на открытом пространстве их заметят и добьют. Ещё вчера он наметили для себя точку на полпути - в поле стоял сгоревший танк, надо было добраться туда и спрятаться под днищем. А утром попытатся добраться до посадки, там могли быть наши. Рацию он давно потерял. В один из привалов он достал телефон. Он знал, что связи здесь нет, и кроме того, батарея телефона давно разряженна. И тем не менее, он долго смотрел в чёрный экран, словно надеялся, что сейчас произойдёт чудо - где то среди плат свернёт маленькая искорка, а в космосе спутник повернётся нужным ракурсом и телефон оживёт. И тогда он скажет, что жив. Его пальцы были в крови: свежей и засохшей, на экране оставались жирные отпечатки, он старался их вытереть, но получались только разводы. Подумалось, что в этом телефоне вся его жизнь. Фотографии, кусочки видео, где родные лица, где он смеётся и счастлив, переписка и заветные номера. Вся жизнь в постороннем предмете. Экран оставался мёртвым. Еще десять шагов... Сердце заходилось, не хватало воздуха, перед глазами плавали огненные круги, бок был тяжёл и горел огнем. Лишь бы донести. И он донёс. Затащил раненого под ржавое днище танка, разгреб руками сухую траву и наметенный снег. Руки были обмороженные: красные, в белых пятнах. - "Пить" - хрипло попросил раненый. Он редко приходил в себя и всегда произносил только это слово. Вместо ноги у него было кроваво- чёрное месиво от грязи. Он наложил ему сразу два жгута, вчера периодически ослаблял их, попробовал сделать это сейчас но пальцы не слушались. Зачёрпул снег, протёр раненому покрытые коркой губы. Воды у них не было давно. Ему хотелось подбодрить умирающего, сказать "терпи брат, не умирай, мы почти дошли, может там будут наши" - но он ничего не сказал, только дёрнул кадыком. Ночью пошёл густой снег, повалил хлопьями. Он замерзал, прятал руки в рукава бушлата, пытался представить огонь - дышащий жаром костер, но теплее от воображаемого костра не становилось. Сказывалась потеря крови. А потом в голове поселилась картинка - он дома, по комнате разбросаны игрушки, рядом жена, ребенок, и тогда из глаз сами по себе покатились слезы. И тут же пришла другая картинка: свежая, из этой реальности. Они бегут по горящему городу, добегают до недостроенного банка, он случайно поворачивает голову и видит у стены расстреляных гражданских. Их много: тел двадцать. Убитые дети, мужчины, женщины в разных позах. Одна женщина ярко бросилась в глаза. Молодая. Она лежала на спине, черты лица не потекли, лицо было матово-белое и прекрасно какой-то мистической неземной красотой, словно у ведьмы. Открытые глаза, нарощенные ресницы, а на них нерастаявшие снежинки... Совсем рядом ударил снаряд. Рандомный огонь. Ночь проходила. В предрасветных сумерках он вытащил раненого, тот не приходил в сознание. В посадке были наши - группа готовилась зайти в город. - "А товарищь твой мервый" - сказали ему. Связались по рации с его командованием. И сказали - "эвакуации не будет. Мы уходим. Тебе приказ идти с нами в город".