Когда я была нежной фиалкой и начинающей мамой, я работала в небольшом журнале.
Когда я была нежной фиалкой и начинающей мамой, я работала в небольшом журнале. У меня была начальница — Лена. По возрасту она была старше всего на пару лет, а вот по жизненному опыту — лет на 50. У нее была дочь-подросток со всеми закидонами, и я смотрела на это и думала, что «вот моя-то никогда такой не будет, и я таааак ругаться никогда не буду». Лена была с Дальнего Востока, и даже не с самого Владика, а откуда-то из деревни, где она выросла в 90-х годах без всяких сантиментов. Переехав в Москву, Лена сделала карьеру. Жила одна, скопила на первый взнос — взяла ипотеку. Денег всегда в обрез. Лена иногда даже не обедала, но дочку обязательно отправляла в языковые и всякие другие лагеря. «Одним словом — выкручиваюсь, одним словом — верчусь». Было лето. Ее дочь была в лагере в Болгарии (какой-то поселок на море), а мы в редакции в Москве. Вечер. Сдача номера. Мы все немного в мыле. И тут Лене звонок — тогда еще все звонили— и мы все слышим, о чем она говорит. И по мере того, как она задает уточняющие вопросы, в опенспейсе повисает тишина. Выясняется, что ее дочка вышла сквозь стеклянные двери. Шла на балкон и прошла сквозь стекло. Не заметила. А в данный момент ее везут в какую-то поселковую больницу, и вот звонит маме, что б та была в курсе (и чтобы седых волос у нее еще прибавилось). Моей Нине тогда было всего 4 года, и я с трудом оставляла ее дома с няней. Уровень — «отправить ребенка в лагерь в чужую страну» был для меня еще недоступным. Я была просто в шоке, сидела, хватая ртом воздух. А Лена все выспросила, уточнила, потом посмотрела на меня взгялдом «закрой рот» и сказала: — Пойдем перекурим. Я говорю: — Ты полетишь к ней? Лена на меня посмотрела очень по доброму. И говорит: — Куда я полечу? Надо номер сдавать! Я думаю: да ты не человек! Ты не мать! Вот я! Я бы точно неслась! Уже билеты бы покупала. И сразу я себя такой образцовой почувствовала. Что вот я — не такая! А Лена говорит: — Чего сейчас суетиться? У нас номер сдается. У меня ипотека. Зачем я полечу? С ней рядом сидеть? Так там врачи есть, и без меня справятся. Я с ней поговорила, она норм. Вот приедет — получит по жопе! Как можно было не увидеть, у нее глаз что ли нет?! Я продолжаю стоять в белом: — Ну все равно! Все равно — больница! Лена на меня посмотрела, как на начинающего подмастерья: — Зина, да уж сколько у нас их было! Этих больниц! И травм! А я очень возмущалась внутри себя! Вся негодовала! Говорила (сама себе), что никакие деньги не стоят того, что ребенок в чужой стране один (!) в больнице (!) был (!). Буквально клялась на «Педагогической поэме» Макаренко, что такой никогда не буду. Шло время… смеркалось… … Как же я ее поняла спустя годы. Как же поняла! Каждое ее слово поняла. Каждый риск, который она тогда взвесила, я прочувствовала! Вспоминала ее потом часто и думала: да ты вообще во всем была права! Во всем! И правильно, что не поехала!