Не хотят давать мне орден. Что ж... Согласен на медаль!
Не хотят давать мне орден. Что ж... Согласен на медаль! В ту зиму снег падал большими хлопьями, укрывая Москву белоснежными сугробами. А вот многие километры к югу снег смешался с пеплом, грязью и кровью. Бабушка старалась оберегать ребёнка от ужасов войны, а потому когда они слушали новости, мне разрешалось сидеть спиной к телевизору. Разные мужские голоса рассказывали о потерях и продвижении наших войск, сложных ситуациях и открытых боестолкновениях. В один из таких вечеров, когда мать с бабушкой что-то обсуждали под вечерний выпуск новостей, мужчина в кадре заявил что «… прикрывают продвижение наших войск из ствольной артиллерии и минометов…». На эту фразу я, присушившись, возмутилась: «А по звуку стреляет не стволовая, а реактивная. И если уж совсем точно, то это град…» Дома воцарилась тишина. Мать и бабка удивлённо уставились на меня. Услышать от мелкой девчонки никогда не бывшей под обстрелами, как она на звук определяет системы огня им было странно. Даже бабушка, которая всю Сталинградскую просидела в окопе, не отличала на звук миномет от пушки. Точнее отличала когда уже снаряд подлетал. А мать с того момента стала ещё больше присматриваться и именно тогда она нашла мои тетрадки с записями снов. Понятия личных дневников матери знакомо не было, точнее оно было, но только в её сторону. Поэтому без зазрения совести она полезла эти записи читать и испугалась в серьез. Результатом этого начались мои мытарства к психиатрам. Узнав что я пытаюсь писать, хоть и так странно, но врачи пытались объяснить матери что это нормально, а содержание является слепком времени без какой-то опасной подоплеки. Но мать была непреклонна: творчество, особенно на военную тематику, недопустимо и является признаком психиатрического заболевания! Найти мне психическое заболевание было в интересах матери, ведь «дурка» автоматически закрывала мне доступ к службе Дома и привязывала к ней, как к опекуну. И мать такое положение дел устраивало. По её мнению, моя пенсия и права при инвалидности должны были принадлежать ей и это бы разом решило все её проблемы. А потом я пошла в школу. Мать решила, что всё не относящееся к школе нужно убрать от ребенка подальше — пусть не отвлекается... Если в началке это было ещё терпимо, то к пятому классу это перешло в состояние мании: меня наказывали за рисунки на полях, вырванные из тетради листы (даже если это была контрольная и требование учителя). Все листы во всех тетрадях были пронумерованы и проверялись ежедневно по приходу со школы, пересчитывались карандаши и ручки. В эпоху, когда все девочки фанатели от фенечек и узелковых плетений, мне не разрешалось даже брать чужие — за любую вещь в рюкзаке или карманах, которая по мнению матери не относилась к учёбе, меня пороли. А найденные вещи уничтожались или выкидывались. Ежедневные раздевания до гола с досмотром и выворачиванием карманов после прихода из школы от матери тоже не вносили оптимизма. В пятом классе наша учитель по литературе отобрала меня для оформления школьной стенгазеты. Я была очень рада! Хоть кто-то оценил, заметил! Я не безнадежна и всё было не зря! На очередной праздник должны были повесить мои стихи и рисунки ещё одной "медалистки"... Стихи так и не повесили. Меня со стенгазеты сняли, а дома мне сказали, что если хоть раз ещё моя мать увидит моё творчество вот так выставленное на показ, то меня просто прибьют чтобы я не позорила свою семью «словесной проституцией» — тема с творчеством была запрещена. На животе я спала после этого неделю, пока спина заживала. Только это всё равно не могло заставить меня бросить писать. Уничтоженные стихи, содранная ремнем кожа, невозможность по нескольку дней заснуть — ничего не давало результата. Я писала всё равно. Перестать писать я смогла только после смерти мужа. Ненадолго, но и то время было пыткой. Потом неуклюжие тексты — я училась писать заново. Потом... Пройдёт ещё с полтора десятка лет и вот, медленно подползая к сороковнику, я наконец-то получу первую полностью гражданскую медальку...