У знаменитого демографа Вишневского в его книге «Демографическая модернизация России 19...
У знаменитого демографа Вишневского в его книге «Демографическая модернизация России 1900–2000» увидел про роды в позднецарской деревне, про отношение к маленьким детям: «Причины огромной младенческой смертности во многом коренились в условиях вынашивания плода и родов, ухода за новорожденными, их питания. Земские врачи и статистики видели горестную картину «тех предрассудков, того невежества народа, благодаря коим ребёнок деревенской России с первых же дней своей жизни поставлен в самые невыгодные условия ухода вообще и питания в частности» (Глебовский, Гребенщиков 1907). Как правило, «беременная женщина работает практически до начала родов. Вновь начинают работать через три-четыре дня после родов». Повсеместно господствовало суеверное представление о необходимости скрывать беременность до последней возможности, поскольку беременную могли сглазить, испортить, оговорить. Скрытность достигала такой степени, что жены не сообщали о беременности даже свои мужьям, а члены семьи продолжали возлагать на женщину те же работы, что и до беременности. В Костромской, Пензенской, Калужской губерниях роженица нередко ходила по избе до полного изнеможения и потери сознания, стучала иногда пятками о порог, ползала вокруг стола и, крестясь, целовала его углы. В Костромской, Вологодской, Смоленской, Калужской, Орловской, Рязанской и др. практиковались такие приёмы: подвешивание рожениц за ноги, спускание с постели или полатей по доске вниз головой и стряхивание за ноги: «Если перевернуть роженицу, то и ребёночек перевернётся и пойдёт головкой». «Обычно крестьянка, почувствовав наступающие роды, незаметно от домашних удалялась во двор, где стоял скот, или в сарай, не обращая внимания на время года. Дети при появлении своём на свет Божий падали прямо на замерший навоз двора. По окончании родов роженица клала ребенка в подол своего платья и шла домой». «Первые дни рождения ребенка и самый ранний период жизни особым вниманием родителей не отмечены. Ребёнку дают соску - завязанный в тряпицу жёваный хлеб - всё». «Если ребёнок спокоен, то его в рабочую пору оставляют на целый день лежать в колыбели или зыбке. Если ребёнок часто плачет, то говорят «оно голодно» и дают соску из кренделей, манной или гречневой каши; кроме того, ребенка парят в печи, поят маковым настоем, чтобы он заснул. Ребенок приучается засыпать среди шума, крика крестьянского дома. Колыбельных чаще всего не поют, разве что девочки-няньки, матерям же не до песен». Ко второй половине XIX века взгляды образованной части русского общества, возможно, уже несколько изменились, хотя, видимо, ненамного. О крестьянах же и этого сказать нельзя. Приведём типичное крестьянское высказывание, относящееся концу XIX века. «Воля божья. Господь не без милости - моего одного прибрал, - всё же легче... Это вы, господа, прандуете детьми; у нас не так: живут - ладно, нет - бог с ними... Теперь, как Бог его прибрал, вольнее мне стало». Те же фатализм, пассивность, равнодушие к жизни детей нередко звучат в произведениях фольклора - в пословицах («На рать сена не накосишься, на смерть детей не нарожаешься» [Даль]) и даже в колыбельных песнях. Вот одна из них: «Бай, бай, да моли! / Хоть сегодня умри. / Завтра мороз, / Снесут на погост, / Мы поплачем, повоем, - / В могилу зароем». Обобщая свои наблюдения жизни русской деревни в концепции «власти земли», «ржаного поля», предписывающего все нормы поведения крестьянина, Успенский писал: «Ржаное поле имеет дело только с живым и сильным, а до мёртвого, до слабого, до погибающего ему нет дела...» Потому не устану повторять: цените нынешнее время. Нет никакой «мудрости предков», «традиций», «скреп», «Какраньшии» - простой народ начал себя хоть как-то осознавать, получил субъектность максимум 50-60 лет назад, вот и вся настоящая традиция.