В детстве у нас во дворе было две Лены. Я и девочка из соседнего подъезда, на год младш...
В детстве у нас во дворе было две Лены. Я и девочка из соседнего подъезда, на год младше. Мы были похожи — обе светлые, обе стриженые под горшок, обе в одинаковых китайских куртках, которые тогда были у всех. И была у нас во дворе баба Шура. Она всех детей подкармливала — пирожки, оладьи, что было. Меня она почему-то всегда выделяла: совала лишний пирожок, спрашивала, как в школе, один раз связала варежки. Я думала, это потому что я хорошая. Потом она умерла, я выросла, уехала, вернулась, родила, всё как у всех. В августе я разбирала мамины вещи и нашла коробку с фотографиями. И там — фото с бабы Шуриного двора, лет тридцати давности, все дети на лавочке. На обороте её почерком: «Леночка справа, дочкина девочка». Справа — не я. Справа — та, вторая Лена. Я пошла к маме. Мама сказала: у бабы Шуры была дочь, которая уехала в девяностых и оставила ребёнка не ей, а кому-то из родни в соседнем подъезде. Она эту внучку почти не видела — не пускали, была какая-то история. И она путала нас. Всё детство путала. То есть все эти пирожки, варежки и «как в школе» были не мне. Я тридцать лет носила в себе тёплое воспоминание, которое принадлежало другому человеку. Я села на кухне и разревелась, как дура, в сорок один год. А потом подумала вот о чём. Она ведь знала. Не могла не знать — мы были похожи, но не близнецы. Она прекрасно понимала, что я — не её. И всё равно совала мне пирожок. Потому что когда не можешь дать своей, даёшь любой девочке в похожей куртке, и от этого чуть легче. Я нашла ту вторую Лену. Она живёт в другом городе, я написала ей в соцсети, отправила фотографию. Она ответила через два дня: «Я её вообще не помню. Спасибо, что показали». И вот это меня добило окончательно. Что помню её я. Чужая девочка, которую тридцать лет по ошибке любили вместо родной. Варежки, кстати, до сих пор лежат у мамы в серванте.