Я двенадцать лет думала, что мать меня не любила. В августе выяснилось, почему она себя...
Я двенадцать лет думала, что мать меня не любила. В августе выяснилось, почему она себя так вела. Мама была холодной. Не злой, не пьющей — просто холодной. Не обнимала. Не хвалила. На выпускном стояла в стороне и смотрела куда-то мимо. Когда я родила, приехала на два дня, помыла полы, оставила деньги и уехала. Я выросла с ощущением, что во мне что-то не так, раз родная мать меня терпит, а не любит. Лет в тридцать пошла к психологу, разобрали, отпустила, живём. Умерла она в прошлом году. Летом я наконец добралась разбирать её квартиру. В серванте, за посудой, стояла жестяная коробка из-под чая. Там были мои фотографии. Все. Каждая. С садика до тридцати с чем-то. И не просто фотографии — на обороте каждой её рукой подписано. «Первый зуб». «Не хотела в школу, ревела, а я держалась». «Красивая какая, а мне не говорит, что у неё с этим мальчиком». «Уехала. Тяжело». «Родила. Боюсь к ней лезть, испорчу». Последняя подписана за два месяца до смерти: «Сорок два ей. Умница. Так и не научилась ей это сказать». Я сидела на полу в её пустой квартире и выла в голос, соседи стучали в стену. Больше всего меня добивает не то, что она меня любила. А то, что она это знала про себя. Она понимала, что не умеет, и всё равно не смогла. Двадцать лет писала на обороте фотографий то, что не могла произнести вслух в двух метрах от меня. Я не знаю, что с этим делать. Обидеться уже не на кого. Простить — тоже некого, она себя и так за это ела. Знаю только, что теперь я звоню дочери каждый день и говорю вслух то, что раньше проглатывала. Пусть ей кажется, что мать странная. Лучше так.