И полночь тёплая полна
И полночь тёплая полна Очарованием, молчаньем – Как, Господи, благодарить Тебя за всё, что в мире этом Ты дал мне видеть и любить В морскую ночь, под звёздным светом. (Классик Серебряного века Иван Бунин, «И вновь морская гладь бледна») Грустная философская лирика человека, будто прикованного к камням на берегу грубого земного мира и не имеющего возможности воссоединиться со стихией любви, вырывается из печальных строк поэтессы Зинаиды Гиппиус: Смотрю на море жадными очами, К земле прикованный, на берегу… Стою над пропастью — над небесами, – И улететь к лазури не могу. Не ведаю, восстать иль покориться, Нет смелости ни умереть, ни жить… Мне близок Бог — но не могу молиться, Хочу любви — и не могу любить. Я к солнцу, к солнцу руки простираю И вижу полог бледных облаков… Мне кажется, что истину я знаю — И только для неё не знаю слов. (Символист Зинаида Гиппиус, «Бессилье») Когда двадцатишестилетний младосимволист Александр Блок в 1906 году слагал упаднические стихи (в том числе о море), кто бы мог подумать, что через десять с небольшим лет (в страшные революционные годы) эти стихи будут выглядеть как кокетство и жеманность избалованного жизнью интеллигента: В час глухой разлуки с морем, С тихо ропщущим прибоем, С отуманенною далью — Мы одни, с великим горем, Седины́ свои закроем Белым саваном — печалью. Протекут ещё мгновенья, Канут в тёмные века. Будут новые виденья, Будет старая тоска. И, в печальный саван кроясь, Предаваясь тайно горю, Не увидим мы тогда, — Как горит твой млечный пояс! Как летит к родному морю Серебристая звезда! (Символист Александр Блок, «В час глухой разлуки с морем») Полной противоположностью унылым символистам был дерзкий и смелый офицер, поэт-акмеист Николай Гумилёв, ценивший в поэзии материальность образов и точность слова. Поэтому и море у него – это стихия, которую покоряют храбрые моряки: На полярных морях и на южных, По изгибам зеленых зыбей, Меж базальтовых скал и жемчужных Шелестят паруса кораблей. Быстрокрылых ведут капитаны, Открыватели новых земель, Для кого не страшны ураганы, Кто изведал мальстремы и мель, Чья не пылью затерянных хартий, — Солью моря пропитана грудь, Кто иглой на разорванной карте Отмечает свой дерзостный путь (Акмеист Николай Гумилёв, «Капитаны») Певец крестьянства Николай Клюев очень тонко чувствовал не только душу землепашца, но и простого рыбака, ведущего тяжёлый промысел, но непременно возвращающегося домой с добычей: Скалы — мозоли земли, Волны — ловецкие жилы. Ваши черны корабли, Путь до бесславной могилы. Наш буреломен баркас, В вымпеле солнце гнездится, Груз — огнезарый атлас — Брачному миру рядиться. … Ввериться пушечным дулам! В вымпеле солнце-орёл Вывело красную стаю; Мачты почуяли мол, Снасти — причальную сваю. Скоро родной материк Ветром борта поцелует; Будет ничтожный — велик, Нищий в венке запирует. Светлый восстанет певец Звукам прибоем научен, И не изранит сердец Скрип стихотворных уключин. (Новокрестьянская поэзия, Николай Клюев, «Ловцы») Поэты в первое десятилетие двадцатого века, несмотря на царящее благодушие в обществе, стали предчувствовать бурю, и их «дух прозрел»: Дрожало море вечной дрожью, Из тьмы пришедший синий вал Победной пеной потрясал, Ложась к гранитному подножью, Звенели звёзды, пели сны… Мой дух прозрел под шум волны! (Символист Максимилиан Волошин, «Дрожало море вечной дрожью») И как говорится, поэты выпросили у Судьбы Русскую революцию, одной из движущих сил которой были матросы. Тот же М. Волошин уже в 1918 году в стихотворении «Матрос» пишет: Широколиц, скуласт, угрюм, Голос осиплый, тяжкодум, В кармане — браунинг и напилок, Взгляд мутный, злой, как у дворняг, Фуражка с лентою «Варяг», Сдвинутая на затылок. Татуированный дракон Под синей форменной рубашкой, Браслеты, в перстне кабошон, И красный бант с алмазной пряжкой. (Символист Максимилиан Волошин, «Матрос»)