Царь и Поэт. К 200-летию коронации императора Николая I.
Царь и Поэт. К 200-летию коронации императора Николая I. Взаимоотношения Александра Пушкина с Домом Романовых были сложными и противоречивыми: в них переплетались моменты покровительства и конфликта, личного доверия и цензурных ограничений. Наиболее заметной и драматичной стала история с Николаем І. В течение многих десятилетий господствовало чёрно-белое восприятие: император Николай представал как абсолютное зло, жестоко подавлявшее свободу гения русской литературы. Подразумевалась дуэль двух антиподов. Но такой взгляд был весьма далёким от истины. В 1826 году, 11 мая, Александр Пушкин подал императору Николаю І всеподданнейшее прошение о прекращении ссылки, выражал «истинное раскаяние» и обещал дать честное слово не противоречить своими мнениями существующему порядку. 28 августа 1826 года, через неделю после коронации, император Николай, живший тогда в кремлёвском Чудовом дворце, потребовал доставить к себе Пушкина. В ночь с 3 на 4 сентября за поэтом прибыл фельдъегерь. В Михайловском, где находился Пушкин, срочный вызов восприняли как арест. Поэт отшучивался, бодрился: «Царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст». В тревоге он за четыре дня проехал больше 600 вёрст и 8 сентября явился в Кремль. Император незамедлительно принял его в дворцовых покоях. Они беседовали с глазу на глаз часа два. После беседы Николай будто бы заметил своему статс-секретарю Дмитрию Блудову, знавшему Пушкина ещё юношей: «Нынче я говорил с умнейшим человеком в России». Разумеется, эта встреча тут же обросла подробностями мифологического характера, к которым можно отнести и знаменитую реплику царя: «Присылай всё, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором». Для императора встреча с поэтом стала своего рода постскриптумом к делу о «злоумышленных обществах», устроивших выступление 14 декабря 1825 года, а по большому счёту смотринами будущего певца новой эпохи. Для самого Пушкина эта встреча означала выход из опалы и возможность влиять на литературную жизнь, хотя и под пристальным вниманием императора. Встреча стала поворотным пунктом в отношениях поэта и власти. Она заложила основу для дальнейшего взаимодействия. Вскоре появились «Стансы». Поэт одобрял политическую линию Николая и не гнушался публично поддерживать даже самые непопулярные его шаги. В надежде славы и добра Гляжу вперед я без боязни: Начало славных дней Петра Мрачили мятежи и казни. Но правдой он привлек сердца, Но нравы укротил наукой, И был от буйного стрельца Пред ним отличен Долгорукой. Самодержавною рукой Он смело сеял просвещенье, Не презирал страны родной: Он знал ее предназначенье. То академик, то герой, То мореплаватель, то плотник, Он всеобъемлющей душой На троне вечный был работник. Семейным сходством будь же горд; Во всем будь пращуру подобен: Как он, неутомим и тверд, И памятью, как он, незлобен. Лучшие друзья бранили Пушкина за эти стихи. Впрочем, его такая реакция не удивлялась. Поэт ответил критикам ещё более откровенным программным посланием «Друзьям». Нет, я не льстец, когда царю Хвалу свободную слагаю: Я смело чувства выражаю, Языком сердца говорю. Его я просто полюбил: Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил Войной, надеждами, трудами. О нет, хоть юность в нем кипит, Но не жесток в нем дух державный: Тому, кого карает явно, Он втайне милости творит. Текла в изгнаньe жизнь моя, Влачил я с милыми разлуку, Но он мне царственную руку Простер — и с вами снова я. Во мне почтил он вдохновенье, Освободил он мысль мою, И я ль, в сердечном умиленье, Ему хвалы не воспою? Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: Он горе на царя накличет, Он из его державных прав Одну лишь милость ограничит. Он скажет: презирай народ, Глуши природы голос нежный, Он скажет: просвещенья плод — Разврат и некий дух мятежный! Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу. Эти стихи, наверно, так и останутся в веках лучшим памятником Николаю І, названному канцлером Германии Бисмарком «последним рыцарем Европы».