Нашей внучке четыре года. Возраст максимального реализма и абсолютной бытовой правды.
Нашей внучке четыре года. Возраст максимального реализма и абсолютной бытовой правды. Она сидела на нашей кухне за столом и священнодействовала: неторопливо лизала пломбир в вафельном стаканчике. Мороженое переживало стадию активного, но неуправляемого таяния. Белые молочные реки уже стекали по пухлым щекам, прокладывали путь по подбородку и капали прямо на домашние треники. Внучка была похожа на сладкого, но очень неаккуратного котенка. В кухню вошел её дед, мой муж Гена. Оценил картину маслом, упер руки в боки и строго, по-командирски спросил: — Ты чего такая грязная? Внучка даже не подняла глаз от стаканчика. Она лишь на секунду прервала процесс, чтобы с абсолютно невозмутимым, сытым авторитетом выдать: — я ем с аппетитом . Диагноз был поставлен, обжалованию не подлежал. Дед Гена, который только что пришел с улицы и еще не успел пообедать, вдруг почувствовал родство душ с этим вафельным стаканчиком. — Мороженое будешь? — спросила я . — Да, — с готовностью кивнул дед, взял из вазочки чистый рожок, поставил его в высокий стеклянный подстаканник (чтобы руки не мерзли, всё по-взрослому) и принялся интеллигентно есть пломбир маленькой чайной ложечкой. Сидел, жмурился от удовольствия и явно получал свой законный мужской кайф. И тут в батальной сцене за чистый холодильник наступила звенящая пауза. Внучка медленно опустила свой перепачканный стаканчик на стол. Замерла. Посмотрела на деда долгим, тяжелым взглядом судебного медика. Глубоко вздохнула, сокрушенно покачала головой и произнесла с такой вселенской, сногсшибательной жалостью, что у нас затряслись плечи от смеха: — Гопсади, у него совсем нет аппетита... В её вселенной дед, который ел аккуратно, маленькими порциями и при этом оставался чистым, был безнадежно, клинически сыт. Аппетит — это когда ты грязный по уши. Всё остальное — симуляция.