В нашем доме слово «печень» давно стало запретным. Это не просто субпродукт, это — спус...
В нашем доме слово «печень» давно стало запретным. Это не просто субпродукт, это — спусковой крючок для главного драматического спектакля в исполнении Пикселя. Всё началось с того, что мы с мужем по старой памяти решили себя побаловать жареной куриной печенкой. Запах пошел по квартире такой, что слюноотделение началось даже у соседей через розетку. На кухне материализовался наш сиамец. Он сел напротив стола, скрестил передние лапы и посмотрел на нас взглядом налогового инспектора, пришедшего описывать имущество за долги. — Будешь? — добродушно спросил муж, протягивая ему кусочек на вилке. И тут ОНО началось. Если бы Станиславский увидел эту сцену, он бы плакал от зависти и вручил Пискелю все театральные премии мира до конца времен. Кот берет паузу. Смотрит сначала на печень, потом на мужа, снова на печень. Его сапфировые глаза медленно наполняются вселенской скорбью. Кажется, прямо сейчас вы увидите титры: «Основано на реальных страданиях». Он делает глубокий вдох. Грудная клетка раздувается так, будто внутри него работает кузнечный мех. Затем следует звук. Это не кошачье «Мяу», нет. Это утробный, хриплый стон умирающего морского чудовища из пучины океана. «Гхэ-э-э...» Пиксель закатывает глаза так, что видны белки. Он начинает мелко дрожать всем телом, пятится назад, словно этот маленький коричневый кусок совершил против него страшное преступление против человечности (точнее, котячности). Он открывает рот, высовывает язык лопаточкой... Мы замираем. Сейчас будет взрыв. Я уже мысленно прикидываю, успею ли добежать до швабры. Но вместо этого кот выдает серию сухих, надрывных кашлевых звуков, как старый дед-курильщик с сорокалетним стажем. — Всё, я отравлен, — читается в его глазах. — Вы принесли в дом яд. Прощайте, жестокие люди. Завещаю вам свой любимый плед и право первой загрузки посудомойки. Он разворачивается и уходит в коридор, демонстративно волоча хвост по полу, чтобы выразить всё презрение к нашей диете. Печень он никогда не ест. Ему просто нравится процесс нашего раскаяния. Самое смешное, что трюк срабатывает и на гостях. Стоит кому-то из друзей прийти в гости и достать пакетик с чем-то мясным, мы заговорщицки шепчем: «Спроси у него про печень». Гость тянет руку, Пиксель исполняет свою лучшую роль пантомимы «Отравление века 2.0», и гость сидит с открытым ртом и протянутой рукой, боясь пошевелиться, пока кот заходится в фальшивом приступе кашля. Но есть во вселенной одна сила, которая способна победить великого драматурга Пикселя. Это объектив камеры. Мы живем в этой иллюзии годами. Нам хочется золота Ютуба! Миллионы просмотров! Программа «Сам себе режиссер» рыдает по нашему видео. Как только один из нас берет в руки телефон, происходит квантовый скачок. Я только достаю камеру, фокусируюсь на открывающейся пасти кота, палец ложится на кнопку записи… В долю секунды лицо Пикселя меняется. Скорбь смывает, как ластиком. Драма выключается тумблером. Из умирающего лебедя он превращается в топ-модель на Неделе высокой моды в Милане. Он мгновенно принимает позу. Голова поворачивается строго в профиль — идеальный греческий нос смотрит в правый верхний угол комнаты. Уши встают под углом ровно 45 градусов. Взгляд становится томным, глубоким и немного уставшим от вспышек папарацци. Он закидывает одну заднюю лапу на другую. Хвост элегантно изгибается вопросительным знаком. — Ну же, снимайте, — говорит весь его вид. — Только свет поставьте правильно, бестолочи, у меня справа синячок под глазом от неудачного прыжка со шкафа. И вообще, где мой контракт? Почему агент еще не звонил? Как только рука с телефоном опускается — маска звезды падает. Он снова видит печень, снова закатывает глаза и начинает конвульсивно дергаться в притворной агонии. Мы пытались быть хитрее журналистов National Geographic. Телефоны лежали по всей кухне в режиме ожидания, спрятанные за солонкой, прислоненные к яблоку, закрепленные на роботе-пылесосе. Пиксель чует их сквозь стены. У него встроенный тепловизор на литий-ионные аккумуляторы. Однажды муж пытался снять