В нашей семье есть два божества: Дедлайн, который дышит в затылок холодом типографской ...
В нашей семье есть два божества: Дедлайн, который дышит в затылок холодом типографской краски, и Пиксель. И если с первым мы иногда пытаемся договориться о внеурочной сдаче рукописи, то со вторым торги не работают — у него профсоюз круглосуточный и бескомпромиссный. Мы работаем в книжном магазине. Для тех, кто думает, что это романтика вроде «Чернильного сердца», поясняем: это пыль на пальцах, бесконечные картонные коробки, которые нужно резать канцелярским ножом, пока руки не отвалятся, и вечная борьба за место на полке. Мы приходим домой выжатые, как вчерашний чайный пакетик. Спина отказывается разгибаться, а глаза слезятся от мелкого шрифта аннотаций. Казалось бы, финал дня прост: открыть ноутбук, составить отчет для директора сети по списаниям или забронировать новую поставку Донцовой, и упасть спать. Но звук открытия крышки ноутбука для Пикселя — это боевой горн. Сигнал тревоги высшей категории. У него встроенный радар на частоту вращения кулера процессора. Он может спать мертвым сном в дальней комнате, свернувшись в плед так плотно, что напоминает авоську с картошкой. Но стоит раздаться легкому щелчку магнитов MacBook… Происходит физика невозможного. Сначала дергается кончик коричневого хвоста. Затем вибрирует воздух. А потом по коридору несется табун диких лошадей. Это Пиксель бежит спасать мир (или хотя бы прерывать нашу связь с бухгалтерией). Он летит низко над землей, перебирая своими длинными сиамскими лапами. В этот момент он всегда забывает, что у него есть хвост. Собственный хвост оказывается самым коварным врагом: Пиксель наступает на него сам себе, совершает тройной тулуп через голову, едва не вписывается лбом в дверной косяк, но равновесие держит. Десантирование должно быть точным. Цель — мои колени. Точнее — тачпад. Он приземляется бесшумно, как пантера, но весом ровно в пять килограммов отборного негодования. Первым делом идет голова. Она ложится точно на ряд клавиш F1-F4. Экран перекрывается черной шелковой мордой. Из-под подбородка торчат белые усы-вибриссы. Если я пытаюсь приподнять его за грудную клетку, чтобы увидеть хоть строчку таблицы Excel, он включает режим «медузы». Кости растворяются, тело растекается по кнопкам, намертво прилипая к клавиатуре. — Пиксель, солнышко, папе надо отправить накладные, иначе нам завтра нечего будет ставить на полки, — шепчу я, пытаясь дотянуться до мышки сбоку. Кот игнорирует угрозу пустых стеллажей. Он переводит взгляд своих сапфировых глаз на монитор. Там открыта скучная таблица остатков. Пиксель презрительно щурится. По его лицу ясно читается: «Я вижу эти цифры. Я понимаю их ничтожность. Посмотри на МЕНЯ. Вот где настоящая литература. Вот чей профиль достоин обложки подарочного издания. Сворачивай свою макулатуру». Иногда он действует тоньше. Если моя рука лежит на тачпаде, он аккуратно кладет сверху свою лапу. Не выпускает когти. Просто кладет. Весомо. Моя стрелочка мыши замирает. Я пробую пошевелить пальцем. Лапа давит чуть сильнее. Взгляд кота говорит: «Продолжай, человек. Попытка передвинуть курсор будет расценена как акт агрессии против Короны и лично Союза писателей пушистых». С Наташей он воюет еще жестче. У нее ноутбук старенький, вентилятор шумит как старая советская мясорубка. Как только лопасти начинают вращаться, Пиксель понимает: началось несанкционированное производство контента без его участия. Он запрыгивает на стол, садится прямо между экраном и глазами внучки, поворачивается к ней задом и начинает методично мыть свои шоколадные причиндалы. Это высшая степень кошачьего протеста. Смотреть на голого короля, моющего хозяйство, невозможно. Наташа закрывает ноутбук сама. — Бабушка, — пишет она мне в мессенджер с телефона. — Мы никогда не закроем инвентаризацию этого месяца. Он объявил нам информационную блокаду. Говорит, из приличной семьи взяли, могли бы и манеры иметь, не совать нос в чужие ISBN-коды. Самое обидное, что телефон он игнорирует. Мы специально проверяли. Можно сидеть в смартфоне часами, смотреть мемы про котов (ему особенно нравится смотрет