Бабка Нюрка приходила к нам по праздникам. Она доставала из объемистой сумки двухлитров...
Бабка Нюрка приходила к нам по праздникам. Она доставала из объемистой сумки двухлитровую банку молока, домашние творог и сметану. - Ну, кума, с праздничком тебя! - бабка крестилась на иконы, потом садилась на лавку. - С праздником, кума, - отвечала бабушка и накрывала на стол. Отказываться было не принято, гостья крестила стол с угощением, и они с бабушкой приступали к трапезе. Ели не торопясь, наслаждаясь простой картошкой с кусочками мяса так, будто это было, по меньшей мере, кушанье с царского стола. После обеда крестились, вздыхали. - Ну, Нюшка, как твой аспид поживает? - спрашивала бабушка. - Ой, кума, замучил он меня, замордовал. Ревнует до сих пор, ирод. Куды не пойду, следит, - вздыхала бабка Нюрка. Бабушка поджимала губы, ей, вдовевшей с сорока лет, эти разговоры были не понятны. - Все с ума сходите? Состарились, а все ревность какая-то, ну какая может быть ревность на седьмом десятке? - Так ведь он меня всю жисть ревнует! - глаза у бабки Нюрки наливались слезами. - Я сиротой осталась, а папашка женился. Мачеха-то трех девок ему осмолила, я зачем ей? Вот и выпихнула замуж за старика. Бабушке этот "старик" приходился троюродным братом, поэтому она начинала сердиться: - Ему только двадцать пять было! Какой старик! - Ага, двадцать пять, а мне восемнадцатый годок шел, еще и на улицу (гулянье молодежи) не ходила. Ему-то уж гулянки ни к чему, он свое поколобродил, а мне каково? Девки, мои ровесницы, наряжаются, да с песняками по улице, а мне коровьи лепехи чисть. Бабка Нюрка начинала плакать. Бабушка трогала ее за плечо: - Ну, будя, будя сырость разводить, тебе ли плакаться. Вон, глянь кругом, все бабы наши вдовые, а у тебя живой вернулся. Дети при отце росли, не то что у других. Мои-то девки кое-как ходили, а братка Маню как наряжал. И шалочки, и полушалки, ботиночки-сапожки - все у ней было. И сыновей в люди вывел. А тут все своим горбом. Гостья кивала согласно: - Тут ты, кума, права. Детей он любит без памяти. За них душу отдаст. А я... - и гостья начинала всхлипывать. Под окном раздавался шум. Это приезжал "аспид и ирод" - дед Мишуха, муж бабы Нюры. Он и в семьдесят лет работал в колхозе, возил на телеге почту. Дед шумел в сенцах, разувался, вешал дождевик на гвоздь, а жена его поворачивалась к зеркалу, поправляла платок, вытирала глаза. - Здорово, кума, - огромный мужик входил в избу. - Здорово, кум, садись обедать. Дед кивал кудрявой седой головой и садился к столу. Он ел быстро, вскоре отставлял пустую чашку и ласково спрашивал жену: - Ну, жалкуня моя, домой-то поедем? А то пешком по грязи, уморишься. Бабка Нюрка поджимала губы: - Небось и сама бы дошла. Все ты за мной следишь. Дед улыбался: - А как не следить-то, уведут ведь. Вон Митюха-сосед говорит: "Вот бы мне такую жену, как твоя бабка. И рабочая, и песельница." Бабка расплывалась в улыбке: - Не даст побалакать, ирод. Ну, кума, пошли мы. В дверях дед поворачивался, подмигивал нам и хватал в охапку свою "жалкуню". Бабка Нюрка отбивалась: - Пусти, ирод, что люди подумают! На улице Мишуха подсаживал жену на телегу, щелкал кнутом, и экипаж трогался. Бабушка смотрела им вслед и улыбалась... Автор: Старая ведьма