Да только жизнь, милые мои, не всегда по нашим планам строится. То река времени тихо те... — 3 октября 2026 г. в 15:31:00.876
Да только жизнь, милые мои, не всегда по нашим планам строится. То река времени тихо течет, а то как повернет круто... На следующий год Прасковья слегла. Сердце. Я у нее сутками дежурила, но не вытянули мы ее. Схоронили на нашем бугре под березами. Родня дом продала, и Мишку больше к нам не привозили. А еще через пять лет ушел и Алексей Иванович. Тихо ушел, во сне. Утром не вышел во двор, я почуяла неладное, побежала - а он лежит на своей кровати, лицо светлое, спокойное, а на тумбочке недорезанная деревянная игрушка-свистулька осталась. Опустела деревня без его топора, ох как опустела… Годы полетели, как листья осенние. Я все так же в медпункте своем людей принимала, раны перевязывала, давление мерила, да души лечила, как умела. Лавочка у колодца потемнела от дождей, парочка гвоздей вылезла, но стояла крепко. Бабоньки наши на ней все так же суды-пересуды вели, девки с парнями по вечерам сидели. Помню, стоял такой же теплый летний день, взяла я ведерко свое эмалированное, да пошла к колодцу за водицей свежей - чайник-то в медпункте совсем пустой стоял. Вышла за калитку, гляжу: у околицы машина чужая стоит, пылью дорожной припорошенная. А по нашей улице, прямо в мою сторону, идут двое. Мужчина высокий, в простой светлой рубашке, а с ним девчушка лет пяти, в сарафанчике в горошек, косички смешные во все стороны торчат. Идут они по деревне неспешно. Мужчина по сторонам смотрит, и вижу я, как у него лицо-то меняется. То остановится, то рукой по старому плетню проведет, будто вспоминает что. Не стала я торопиться, греметь ведром, встала тихонько в тень за куст сирени, что у самого сруба разрослась. Подошли они к колодцу. Мужчина постоял, посмотрел на лавочку нашу потемневшую, и вдруг опустился на нее. Ладонью по доскам провел, бережно так, словно с живым человеком поздоровался. Девочка-то рядом крутится, всё ей тут в диковинку. Подошла к отцу, ладошкой маленькой по шершавой доске похлопала и спрашивает звонко: - Пап, а чья это скамейка такая старая? Ей, наверное, сто лет! Мужчина улыбнулся, посадил дочку на колени. А я стою у меня дыхание перехватило. Глаза-то его, Мишкины глаза! Те самые, что двадцать пять лет назад на рубанком завороженно смотрели. - Эту лавочку, доченька, один очень хороший человек сделал, - голос у него густой стал, бархатный, но дрогнул немного. - Старый плотник Алексей Иванович. У него руки были золотые, а сердце еще больше. Он меня, городского мальчишку, не только гвозди забивать научил. Он меня по совести жить учил. Говорил, что доброе дело всегда хозяина переживает. Девочка глазенками захлопала: - И ты ему помогал? - Помогал, - кивнул Михаил. - Вот эту доску на спинке я сам шкурил. До мозолей тер. Не выдержала я, дорогие мои. Опустила ведерко свое тихонечко прямо в траву, чтоб не брякнуло, вышла из-за сирени да и шагнула к ним навстречу. Сердце в груди колотится, ноги тяжелые, а иду, будто лечу. Подошла, стою, смотрю на него. Он с лавочки-то поднялся, прищурился на меня… и как выдохнет: - Тетя Валя? Семеновна? Господи, обнял он меня так, что у меня косточки хрустнули. Стоим мы у колодца, я ему в рубашку уткнулась, слезы сами катятся по щекам морщинистым, а он меня по спине гладит. - Вырос-то как, батюшки… - только и смогла я выговорить, отстранившись. - Я ж тебя во-о-от таким шкетом помню. Долго мы потом у меня на веранде сидели. Я чай заварила, варенья земляничного достала. Миша рассказывал про жизнь свою. Отучился, работает на заводе мастером, людей в подчинении много. Женился вот, дочка растет. - Знаете, Валентина Семеновна, - говорил он, глядя в чашку, - я ведь всю жизнь эту деревню помню. И деда Лешу. Когда мне трудно бывает, когда не знаю, как поступить по справедливости, я глаза закрываю и слышу, как он рубанком вжикает. И сразу все на свои места встает. Вот, привез дочку показать, откуда у папы корни растут. А после чая Миша поднялся, посмотрел на часы и спрашивает: - Тетя Валя, а хозмаг-то в райцентре еще работает? Успею?