а затем, повернувшись к гостю сказал:
а затем, повернувшись к гостю сказал: - Я никогда не жалел о произошедшем. И гордился тем, что смог заслонить собой «героя Лекарского перекрёстка». А вот о чём я жалел, так о том, что никому не мог рассказать об этом. Ты взял с меня слово, - Беар в волнении соскочил на ноги. - Почему ты не воспользовался своей славой?! Император озолотил бы тебя за своё спасение! Тебе поставили памятник, к которому стекаются все молодые воины нашего государства, чтобы почтить твою память! Да, что там памятник! Не бывает дня, чтобы в тавернах не произносили тост в честь тебя! Почему? У тебя могло бы быть всё! - Усмехнувшись в бородку, Горыня жестом попросил Беара вернуться на своё место. Некоторое время он молча раздумывал о словах своего товарища. - У меня и так есть всё. Всё что мне необходимо. Слава, признание – это не главное. Знаешь, у них тоже есть своя оборотная сторона и я не уверен, что хотел бы с ней познакомиться. В конце концов титул "Спасителя империи" мне точно не принадлежит, ведь я спасал не будущего правителя, а пять десятков детишек и пожилую женщину. С мальчишеским азартом он повернулся к Беару и словно стремясь похвастаться сказал: - Представляешь, несмотря на мой образ жизни, я сумел не только выжить, но и продолжить род. У меня дочь – умница, красавица. Недавно родила мне двоих внуков. Иногда я даже думаю, что не достоин её. - Скажешь тоже! – возмутился хозяин таверны. – Она наверное тобой гордится. - Наверное. Всё пилит меня, чтобы я бросал воевать и переезжал к ней. Насовсем. - А ты? - Уже. Хлопнув себя ладонями по коленям, Беар радостно закричал: - Неужели всё?! Пенсия? Горыня замахал руками на расшумевшегося товарища: - Тихо ты! Тихо! Разбудишь всех! - Да их пушкой сейчас не разбудишь после выпитого. Иди сюда, дай я тебя обниму. * * * На улице рассвело и к большому удивлению проговоривших до утра друзей, выпал снег. Ещё раз крепко обнявшись на прощание и условившись через несколько месяцев непременно встретиться, они расстались. Беар смотрел вслед уходящему человеку и думал о том, что в свои преклонные годы его всё ещё нельзя назвать стариком. Он всё тот же, что и много лет назад - девятнадцатилетний парень с окровавленной повязкой на голове, несущий его по лесной тропе. Слёзы наворачивались на глазах матёрого ветерана и он ничего не мог с этим поделать. Горыня уже пересёк половину двора, пятная снег цепочкой следов, когда его остановил оклик: - И всё-таки эльф много наврал. Поплотнее запахнув меховую куртку и тряхнув седыми волосами, старик оглянулся через плечо. - А что ещё? - Их было не двадцать. - Ну, может быть, восемнадцать или девятнадцать, - развёл руки в стороны Горыня. - Я не считал, не до того было. - Присев на верхнюю ступеньку крыльца, Беар потер руки и подышал на ладони, пытаясь их согреть. - А мы считали. - И сколько? - Двадцать два. В начало рассказа