#рассказ.
#рассказ. Он и она,история любви. Осень — единственное время года, когда тепло уже не радует так, как летом, а зима вот-вот наступит на пятки. В воздухе висит какая-то особая прозрачность, когда всё видно ясно, но от этого становится только холоднее. В это утро, встав пораньше, Мира сидела на кухне и пила кофе с соевым молоком. За окном светило осеннее солнце. Она смотрела на белёсую жидкость в чашке и размышляла о мысли, на которой себя поймала. Люди пьют соевое молоко, чтобы почувствовать вкус молока без самого молока — если, конечно, они не больны и им не противопоказана лактоза. Так же и с чувствами: мы хотим получить ответ на наши чувства с точной уверенностью, что ничего не просим взамен. Мы хотим тепла, но без ожога. Близости, но без уязвимости. Слова, но без ответственности за него. Мира усмехнулась собственной мысли — горько, безрадостно. С этой усмешкой она пошла готовить завтрак: день был уже распланирован, и ей хотелось хоть что-то успеть. Но внутри неё будто что-то потерялось. Маленькое, но важное — как ключ от двери, которую она больше не могла открыть. Возможно, она это понимала. Но убеждала себя в обратном, искала оговорки и оправдания всему, что происходило. Она умела быть убедительной — особенно с самой собой. А происходило вот что. Мира не интересовалась заработком Алекса и не считала, сколько он приносит в дом. Не мерила это в граммах — как и его отношение к ней. Она вообще не умела мерить любовь. Но единственное, что ей приходилось вылавливать, как рыбаку в мутной воде, — это чувства, которые снова оставались без ответа. Она забрасывала сеть, ждала, тянула — и находила лишь пустоту да тину молчания. И снова, прося разъяснений, она натыкалась на холодный айсберг негодований и возмущений, которые не могли найти ту ось, что помогла бы им обоим. Мира видела это — потому что её это тревожило. Алекс же предпочитал об этом не говорить. Его молчание было не паузой, а стеной. — Я даю тебе всё, что нужно. Для семьи — и всё, и ещё больше, — говорил он так, будто Мира ещё не была частью его семьи. Будто она стояла по ту сторону невидимой линии, где-то между «своими» и «чужими». — Просто ответь, что ты ко мне чувствуешь. Как ты чувствуешь себя рядом со мной? Что тебя беспокоит? — спрашивала Мира. Её голос дрожал, но она держала его ровно. Она не хотела ссоры. Она хотела правды. Но в ответ слышала лишь: — Я долго размышлял над этим. Твоё поведение, то, как ты общаешься, как резко на всё реагируешь, — это меня угнетает. Твои претензии можно было бы перенаправить в другое русло, а ты со своими подозрениями только всё усложняешь. Он выражался спокойно. Слишком спокойно. Так говорят с человеком, который не понимает очевидного. Так говорят, когда хотят поставить на место. Мира чувствовала этот тон кожей — как сквозняк из щели. — Тогда развей их, — отвечала она мгновенно. — Я не прошу отчётов по каждому шагу. Я лишь хочу перестать беспокоиться о завтрашнем дне. О дне, где я в безопасности — не только физически, но и морально. Где ты не изменишь своего отношения. Где ты снова не уйдёшь, когда я начинаю выяснять всё в своём стиле, а скажешь: «Прекрати мной манипулировать. Всё хорошо, я с тобой, даже если ты будешь далеко. У нас всё хорошо. Давай расскажи нормально, что тебя расстроило». Она выдохнула и добавила тише: — А получается так, что мои претензии — это отдаление и исчезание тебя в другое пространство. А я должна писать и выяснять всё, что мне нужно и не нужно, удалённо, пока ты прячешься от меня, пока весь пар не выйдет. Так не решается. Алекс отвечал: — Так напиши же и сама по-другому. Напиши, что переживаешь, что волнуешься. Спроси, как я, почему задерживаюсь. А ты с налёту, как в дверь ногой, наехала и ждёшь, что я буду этому рад? Что прилечу домой, буду извиняться? Если твоя любовь такая, то мне она не нужна. Мира лишь злилась. Злость поднималась откуда-то из живота, горячая и липкая. Но она ответила — ровно, почти шёпотом: