Ваш муж живёт у нас уже третий месяц
Ваш муж живёт у нас уже третий месяц Сообщение пришло в четверг, ровно в половине десятого вечера, когда Ирина мыла последнюю тарелку и думала о том, что завтра надо не забыть купить корм для кота. Телефон дзинькнул на подоконнике, отразившись в тёмном стекле, за которым уже висела мокрая осенняя ночь. Номер был чужой. Не записанный. Ирина вытерла руки о полотенце с петухами, которое ей подарила свекровь ещё лет двадцать назад, и открыла сообщение. «Ваш муж живёт у нас уже третий месяц. Приезжайте, пока не поздно. Посёлок Ольховка, улица Садовая, дом 12». Тарелка выскользнула бы у неё из рук, если бы она уже не поставила её в сушилку. Ирина перечитала строчки три раза. Буквы не менялись. Они стояли ровно, спокойно, как приговор, который зачитывают без злобы, просто потому что так положено. Сергей был в рейсе. Он всегда был в рейсе. Двадцать шесть лет за рулём фуры, двадцать шесть лет она провожала его к подъезду и целовала в колючую щёку, и двадцать шесть лет ждала обратно. Он возил металл, потом продукты, потом мебель, мотался от Питера до Ростова, звонил каждый вечер, говорил коротко: «Всё нормально, Ир. Устал. Люблю». И отключался. Последние три месяца он и правда бывал дома реже. Говорил, взял дополнительные рейсы, надо закрыть кредит за машину сына. Ирина верила. А чего не верить, если человек всю жизнь тянет семью, ни разу не поднял руки, ни разу не задержался в компании больше положенного? Она села на табурет. Кот запрыгнул на колени, потёрся, но она его согнала. В голове крутилось одно слово, которое она никогда раньше к Сергею не примеряла: другая. Всю ночь Ирина не спала. Лежала на своей половине большой кровати, слушала, как в трубах гудит вода у соседей сверху, и представляла себе эту Ольховку. Маленький дом. Занавески в цветочек. И женщину — молодую, наверное, лет тридцати пяти, гладкую, без её морщин у глаз, без её вечно уставшей спины. Женщину, ради которой Сергей стал брать «дополнительные рейсы». К утру она приняла решение. Не звонить. Не устраивать сцен по телефону. Поехать и увидеть всё своими глазами. Она должна была стоять на пороге и смотреть ему в лицо, когда он не сможет ничего придумать. Ольховка нашлась в навигаторе не сразу. Сто двадцать километров, из них последние тридцать по разбитой грунтовке, вдоль почерневших полей и редких берёз. Ирина ехала на своей старенькой «Ладе», вцепившись в руль, и репетировала слова, которые скажет. Слова получались то злыми, то жалкими, и она бросала их, как бросают неудачное вязание. Посёлок оказался крошечным. Десятка три домов, магазин с вывеской «Продукты» и облупившейся краской, колонка посреди улицы. Садовая тянулась вдоль оврага. Дом номер двенадцать стоял в конце, синий, с провисшим забором и аккуратной поленницей у стены. Во дворе сушилось детское бельё. Маленькие носочки, колготки, розовая кофточка. У Ирины похолодело внутри. Значит, ещё и ребёнок. Она заглушила мотор, посидела минуту, собираясь. Потом вышла, толкнула калитку и пошла по дорожке, выложенной битым кирпичом. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открылась раньше, чем она постучала. На пороге стояла пожилая женщина. Совсем старая, лет за восемьдесят, сухонькая, в тёмном платке, с руками, похожими на корни. Она смотрела на Ирину выцветшими голубыми глазами, и в этих глазах не было ни вины, ни испуга — только внимательное, почти материнское ожидание. — Вы к Серёже? — спросила старуха. Ирина открыла рот и не смогла ничего сказать. Из-за спины старухи, из глубины тёмного коридора, выбежала девочка. Лет пяти, в вязаных гольфах, с двумя тонкими косичками и облупленным лаком на крохотных ногтях — видно, кто-то баловал, красил ей ноготки. Девочка увидела Ирину, притормозила, а потом крикнула вглубь дома звонко и радостно: — Папа! Папа, к нам тётя приехала! Земля качнулась под ногами Ирины. Она схватилась за косяк. Папа. Ребёнок звал Сергея папой. Всё, что она репетировала в машине, разом обрушилось. Все злые слова, все жалкие. Осталась только тошнотворная пустота и одна мысль: з