Свекровь сказала врачам в роддоме, что невестка наркоманка — последствия не заставили с...
Свекровь сказала врачам в роддоме, что невестка наркоманка — последствия не заставили себя ждать. Надя родила девочку в четверг. Двадцать второго августа, под вечер. Роды были долгие, тяжёлые — почти двенадцать часов. Но когда акушерка положила ей на грудь тёплый, мокрый комочек и сказала: «Дочка у вас, мамочка», — Надя забыла про всё. Про боль, про усталость, про страх. Маленькое личико, сморщенное, сердитое, крошечные пальчики, сжатые в кулачки, — её дочь. Её Катя. Так они с Алексеем решили ещё в марте: если девочка — будет Екатерина. Алексей примчался к роддому в тот же вечер. Стоял под окнами — на третий этаж не пускали, карантин, — махал букетом ромашек и что-то кричал. Надя выглянула в окно, увидела его, заплакала от счастья. Медсестра ворчала: «Нельзя вставать, швы разойдутся», — но Надя всё равно стояла у подоконника и махала мужу. Он был самый лучший. Самый надёжный. Они четыре года вместе — и ни разу он не дал усомниться в себе. А теперь у них дочь. Семья. В пятницу она уже кормила Катю. Молоко пришло быстро, девочка сосала жадно, причмокивала, и это было самое прекрасное ощущение в Надиной жизни. Она лежала в палате, смотрела на дочь и думала: вот оно, счастье. Простое, огромное, как небо за окном. И ничего больше не надо. А в субботу утром в роддом пришла Галина Степановна. Свекровь. Надя узнала об этом не сразу. Она лежала после кормления. Катя спала в прозрачном кювете рядом с кроватью. В палату зашла заведующая отделением — немолодая женщина с усталым лицом и цепким взглядом — и сказала: — Надежда, нам нужно поговорить. Пройдёмте в ординаторскую. — А что случилось? — Надя села на кровати, сердце ёкнуло. — Пойдёмте, — повторила заведующая. — Это серьёзно. В ординаторской было двое: заведующая и врач-неонатолог, молодая женщина в очках. Обе смотрели на Надю странно — оценивающе, напряжённо. — Надежда, — сказала заведующая, — к нам поступила информация. Мы обязаны её проверить. Ваша свекровь, Галина Степановна, сообщила, что вы употребляете наркотические вещества. Что вы зависимы. И что ребёнок может находиться в опасности. Надя сначала не поняла. Слова доходили медленно, как сквозь вату. «Наркотические вещества». «Зависимы». «Ребёнок в опасности». Она смотрела на врачей и не могла произнести ни звука. — Это неправда, — наконец выдавила она. — Это какая-то ошибка. Я никогда... ни разу в жизни... — Мы должны проверить, — перебила врач-неонатолог. — Такие сигналы мы не имеем права игнорировать. Мы возьмём анализы — кровь, мочу. А до получения результатов ребёнок будет находиться в детском отделении. Под наблюдением. — Как — в детском отделении? — Надя вскочила. — Я её кормлю! Она от меня не может отдельно! Ей три дня от роду! — Мы обеспечим вскармливание смесью, — сухо сказала заведующая. — А вы пока сцеживайтесь. Молоко сохраним. Надя стояла посреди ординаторской и не могла дышать. Ей казалось, что это сон. Кошмарный сон. Что сейчас она проснётся — и всё будет как раньше. Катя рядом, в кювете. Всё хорошо. Но это был не сон. Катю забрали через час. Пришла медсестра — не та, добрая, которая помогала с первым прикладыванием, а другая, незнакомая, с каменным лицом. Молча взяла кювет и выкатила из палаты. Катя проснулась и заплакала — тоненько, жалобно. И этот плач удалялся, удалялся по коридору, пока не стих совсем. Надя сидела на кровати. Смотрела на пустое место, где только что была дочь. Потом легла лицом в подушку и завыла — глухо, страшно, по-звериному. Соседки по палате молча отворачивались к стенам. Никто не знал, что сказать. Медсёстры в коридоре переглядывались. Кто-то качал головой. Кто-то шептал: «Может, правда? Может, не зря свекровь сказала?» Слухи в роддоме — как в деревне: расползаются мгновенно. К вечеру уже шептались, что молодая мать — «конченая наркоманка», что у неё «все вены исколоты», что ребёнка «чудом спасли». Надя ничего этого не знала. Она лежала и смотрела в потолок. Потом достала телефон — руки дрожали — и набрала Алексея.