ПОЗВОНИ МНЕ
ПОЗВОНИ МНЕ Телефон у Антонины Фёдоровны лежал на столе всегда. Не в кармане, не в ящике — на столе. На видном месте, рядом с солонкой и хлебницей. Чтоб не пропустить, если вдруг. Дочь Оля жила в городе. Работала, растила двоих детей, крутилась. Антонина Фёдоровна всё понимала — молодые, некогда. Сама такая была. Только тогда телефонов не было, и никто ни от кого звонков не ждал. А теперь — ждала. Не каждый день вслух себе в этом признавалась. Просто посматривала на телефон. Утром — не звонила ли ночью, вдруг пропустила. Вечером — может, сейчас позвонит. Оля звонила раз в две недели. Иногда реже. Разговор всегда был одинаковый. Мам, как ты? Нормально, Оль. Давление как? Нормально. Ну и хорошо, мам, я спешу, целую. Антонина Фёдоровна клала трубку и смотрела в окно. Нормально. Я зашла к ней в октябре — просто так, по пути. Она обрадовалась больше, чем следовало бы от обычного соседского визита. Сразу засуетилась, поставила чайник, достала варенье. Сидим, пьём чай. — Оля звонила? — спрашиваю. — На прошлой неделе, — говорит. — Или на позапрошлой. Не помню уже. Помолчала. — Вер, я её не виню. Правда не виню. У неё дети, работа, муж. Это жизнь. — Всё равно обидно, — говорю тихо. Она подняла на меня глаза. Секунду помолчала. — Обидно, — говорит. — Только кому скажешь. Скажу ей — расстроится, начнёт себя корить. Не скажу — она и не знает. — Так скажи. — Нет, — говорит твёрдо. — Не хочу быть обузой. Вот это слово — обуза. Я его слышала от стариков так часто, что каждый раз внутри что-то сжимается. Прошло недели три. Антонина Фёдоровна как-то встретила меня у магазина — лицо другое, светлее. — Вера, — говорит. — Оля вчера звонила. — Ну и хорошо, — говорю. — Нет, ты не понимаешь. Она звонила просто так. Не спрашивала про давление, не торопилась. Говорит — мам, я просто соскучилась, расскажи что-нибудь. Она смотрела на меня, и глаза у неё были мокрые. — Я растерялась сначала. Думаю — что рассказывать. У меня каждый день одно и то же. А потом начала — про огород, про кота, про то, как Витькина корова к нам во двор зашла и всю капусту потоптала. Я улыбнулась. — И Оля смеялась, — говорит Антонина Фёдоровна. — Прямо смеялась, понимаешь? Говорит — мам, ты так рассказываешь, я прямо вижу всё. Мы разговаривали час. Целый час. Она вытерла глаза быстро, привычным движением. — Я уж забыла, когда мы так разговаривали. Давно. Она маленькая ещё была, наверное. Я потом думала — что же случилось, почему Оля вдруг позвонила иначе. Выяснилось через месяц — случайно, от самой Оли, когда та приехала на ноябрьские праздники. Оказалось — на работе у неё была коллега, немолодая женщина. И эта коллега как-то сказала ей за чаем, между делом: — Оль, ты маме часто звонишь? — Раз в две недели примерно, — говорит Оля. Коллега помолчала. Потом говорит: — Я своей маме раз в две недели звонила. Она умерла три года назад. Теперь я бы каждый день звонила, да некому. Вот и всё. Больше ничего не сказала. Оля в тот вечер и позвонила матери. Просто так. Без повода. Антонина Фёдоровна рассказала мне это за столом, пока Оля возилась с детьми во дворе. Говорила тихо, смотрела в кружку. — Вот ведь как, — говорит. — Чужая женщина сказала одну фразу. А дочка услышала. — Услышала, — говорю. — Я бы сама никогда не сказала. Ты же знаешь. — Знаю. Она подняла голову, посмотрела в окно. Там Оля гнала детей от лужи, смеялась, махала руками. — Красивая она у меня, — говорит Антонина Фёдоровна тихо. — Я иногда смотрю на неё и думаю — неужели я вот вырастила. Такую. В голосе у неё было столько — что я промолчала. Просто сидела рядом. Потом Оля зашла с улицы, раскрасневшаяся, стащила сапоги в сенях. — Мам, там лужа у забора — я провалилась по щиколотку. Надо засыпать чем-нибудь. — Засыплем, — говорит Антонина Фёдоровна. — Иди чай пей. Оля села рядом с матерью. Придвинулась близко, плечом к плечу. Антонина Фёдоровна — привычно, не глядя — накрыла её руку своей. Вот так и сидели. Телефон лежал на столе — рядом с солонкой и хлебницей. Тольк