Сентябрь в тот год выдался сухой, пыльный. Уборка шла тяжело, хлеб стоял густой, налито...
Сентябрь в тот год выдался сухой, пыльный. Уборка шла тяжело, хлеб стоял густой, налитой. А у тетки Анны из крайнего дома своя уборка начиналась каждое утро: сын Мишка пил. Парень - то ведь золотой механизатор был, когда трезвый. Любую железку руками слушал, движок с закрытыми глазами перебирал.Михаил до двадцати трёх лет капли в рот не брал. Работал на совесть, хозяйство ладил будь здоров, отец с матерью на него нарадоваться не могли — во всем помощник, опора под старость.Все рухнуло в одну осень, когда возвращались они с отцом поздно вечером с города. На мокром асфальте их "Жигуль" занесло под встречную фуру. Отец погиб на месте. Самого Мишу врачи по кускам собрали. Выжил. Только внутри что-то сломалось навсегда. И ладонь его левая до сих пор помнила тяжесть руля в ту секунду, когда машину повело на встречку. Он ведь сидел за рулем тогда...Чтобы эту дыру в груди чем-то заткнуть, он впервые попробовал водку. И она показалась спасеньем. Сначала глушил боль по вечерам, потом стала лучшим другом, а после выжгла все вокруг.Потянуло его на самое дно, к таким же неприкаянным. Появились у него дружки: Колька - Баян, который гармонь пропил еще лет пять назад, да Серега -Ломоть, вечный сторож с пустыми глазами.Сидят они теперь день-деньской под корявой ветлой возле заброшенной колхозной кузницы. Раньше там железо гремело, жизнь кипела, а теперь только бурьян в пояс да их сиплые голоса. Идут по улице враскачку, грязные, в мазуте каком-то, перегаром за версту несет. В руках баклажки дешевого крепкого пива, которые даже собаки деревенские пить отказываются.И разговоры у них все об одном: кто кого уважает, да какой председатель гад, кому государство задолжало.Самое страшное было в том, что ему самому среди них нравилось. Там, под этой ветлой, никто не смотрел на него с укором. Никто не ждал от него подвигов, золотых рук и трезвого взгляда. Там можно было просто выть от боли по отцу, и никто не одернет, только бутылку передавали по кругу молча. Свои. Такие же пропащие. Они его понимали без слов, потому что сами лежали на том же дне. Вот и обходили мы их стороной. Чужое горе — оно ведь заразное, того и гляди, зацепит краем, если стоять слишком близко.Мать его, тетка Анна, сначала голосила на всю улицу. Выбегала к ним, пыталась за рукав Мишку домой утащить. — Сыночек, пойдем! Я щей сварила, горячих. Баню стоплю... Колька - Баян только лыбится: — Иди, теть Ань, не шуми. Мы тут Мишку в обиду не дадим. Ему с нами хорошо, он душой отдыхает.Она заплачет, уткнется ему в ватник, а Михаил стоит как истукан, смотрит мимо матери куда-то в забор. Только скулы ходят. Оттолкнет ее потом бережно, скажет глухо. — Не позорь меня перед людьми, мам. Сам приду, когда надо.И не приходит. Мог неделю дома не ночевать, где-нибудь на старых складах спать на грязных матрасах.Сестра Верка приехала раз из города — городская вся, духами пахнет, ногти красные. Увидела братца своего синего, шатающегося, да как закричит: — Позорище! До чего докатился! Люди пальцем показывают!Миша тогда на нее глаза поднял. Тяжело так, мутно. Сказал тихо, но она услышала: — Ты, Верка, езжай отсюда. У тебя жизнь красивая, ты ее береги. А я...я свое уже отбегал. Мне теперь одна дорога. И пошел обратно к своим дружкам, даже не оглянувшись. Сестра села прямо на чемодан посреди улицы и заревела в голос. Поняла, что слова тут бессильны.И в этот день Михаил был со своими дружками. Деньги кончились еще вчера, во рту сушь такая, что язык к небу прилипает, руки ходуном ходят. Колька-Баян храпел в бурьяне, Серега -Ломоть куда-то уполз искать "пол-литру в долг", а Мишка остался сидеть один на перевернутом ведре. Смотрит пустыми глазами вдоль улицы, курит одну за другой.И вот сидит он ,качается, и вдруг видит: идет мимо их двора девчонка. Не наша деревенская — эти все его знают как облупленного. А эта городская вроде, чистенькая, волосы длинные, густые. Остановилась как вкопанная возле их калитки. Верка выбегает, обняла ее, целует, тащит в дом: — Пойдем, подружка, я рада, что ты приехала.