- Бабулечка, это тебе! – Ниночка протянула бабке Трифонихе конфету, завёрнутую в яркий ...
- Бабулечка, это тебе! – Ниночка протянула бабке Трифонихе конфету, завёрнутую в яркий фантик.- «Бабулечка», - передразнила бабка, - Никакая я тебе не бабулечка! И конфетов мне твоих не нать, зубов на них не напасёсси.- А ты её за щёчку положи, - не унималась девчушка, игнорируя бабкино ворчание, - Она у тебя в ротике и растает, вкууусно.Трифониха взяла конфету, лишь бы отвязаться от маленькой липучки. Вот навязалась на её голову. Как чувствовала, не хотела брать на постой жиличку с дитём, но та оказалась врачихой, а Трифониха до жути не любила больницы, вот и сдалась, чтоб на дому, по случаю лечиться. Председатель сам заявился к ней месяц назад, попросил приютить Алёну Анатольевну с пятилетней дочуркой, пока дом врачихин достраиваться будет, посулил дров в зиму и дом подлатать обещался. Трифониха слыла бабкой нелюдимой и вредной, но деваться Семёну Владимировичу было некуда, только расселил агронома, ветврача и нескольких механизаторов с семьями, а тут – такая удача, даже не фельдшер, а целый врач к ним в село пожаловала, да насовсем. И бабушке будет веселее, да с приглядом. Помнил ещё председатель Трифониху шебутной, весёлой, работящей, да запевалой первой, да плясуньей такой, что равных ей не было. Правда сам он тогда пока на отчество не отзывался, мальцом был.Дом Трифоновы отстроили, чуть ли не самый приметный в селе, добротный, с резными наличниками, да карнизами, словно сказочный. Варвара Стрельцова только в свой дом хотела замуж пойти, хоть свёкров будущих чтила и уважала, но жениху своему, Петру Трифонову так напрямки и поставила условие. Вот Пётр с отцом да братьями и расстарались. Свадьбу здесь же, в просторном дворе играли, три дня, как положено. Да и зажили счастливо. Детки пошли, в отца с мамой, красивые, крепкие, работящие с измальства. Глебушка с Бориской. Что-то не так пошло с третьей Варвариной беременностью, вот её на обследование в больницу и отправили. Тут и беда подоспела. Ночью Трифоновский дом, как спичка вспыхнул. Пока суть, да дело, Пётр с мальчишками и угорели. Варя, как узнала о том, дочку и скинула. Была семья и не стало. Как Варвара горе то пережила, как умом не тронулась, одному Богу и было известно. Только именно Бога она во всём и винила. Кому чужое счастье глаза застило, так и не нашли, хоть и определили, что поджог то был. Вернулась Варвара в отчий дом и жила, что доживала. Вроде и есть она, а вроде как и нет, тень от прежней её только и осталась. Те двенадцать лет, что счастлива была с Петенькой своим, жизнь в ней и теплили. Постепенно, из Варвары Алексеевны превратилась она в людской молве в Трифониху, а ей то что, она почти ни с кем и не зналась.- Бабулечка, а ты пирожки печь умеешь? - Ниночка, не пристроенная в детский сад, по причине частых простуд, оставалась на бабкином попечении, пока её мама работала. Трифониха уж и не рада была, что повелась на уговоры о присмотре, девчонка ходила за ней хвостом и постоянно донимала.- Умею и что с того? – она отмахнулась от девчушки, как от мухи.- А меня научи! – глазёнки Ниночки радостно заблестели, - Бабулечка, ну что тебе стоит?!- Вот зуда! – бабка хлопотала по хозяйству, попутно отбирая у девочки то веник, то полотенце, то вымытые тарелки, - Поди вон, в куклы свои поиграй, не досуг мне с тобой лясы точить. - А ты не точи, бабулечка, ты покажи, а я повторять стану, - Ниночка ухватила Трифониху за руку и легонько погладила, - Ну, пожалуйста!Бабка отдёрнула руку резко, словно обжегшись. Из самых глубин памяти вдруг возникло какое-то тепло, что ли, эта непосредственная детская ласка взбудоражила и на минуточку окунула в нежные объятия её маленьких сыновей. Наваждение. Трифониха даже увидала их улыбающиеся личики. Видение тут же исчезло. А по её щекам вдруг покатились крупные, горячие и горючие слёзы. Ухватившись за стол, она шлёпнулась на табуретку и заскулила, закрыв лицо руками. Тридцать лет. Она не плакала тридцать лет. А может и больше. Она давно привыкла к ноющей боли, выжигающей всё нутро. Девчонка. Как она это сделала?