ЗАПИСКИ БОЙЦА :
ЗАПИСКИ БОЙЦА : — Малыш, твоя мать знает, что ты пытаешься забить камикадзе сапёрной лопаткой?! — орал мне прямо в ушную раковину Серёга «Леший», пока над нашими затылками со свистом и металлическим визгом пролетало полтонны раскалённой земли. Мы лежали в воронке от двухсотого калибра, обнявшись крепче, чем молодожёны в первую брачную ночь. Вокруг адски воняло сгоревшим порохом, сиренью и почему-то сгущёнкой. Сгущёнка воняла потому, что в заднем кармане моего разгрузчика только что трагически погибла литровая мягкая пачка, расплющенная осколком мины. В десяти метрах над нами завис вражеский «ФПВ-дрон» — матерчатый кошмар с динамитной шашкой на брюхе. Он гудел, как разъярённый шершень-переросток, и, кажется, сам выбирал, куда именно ему припарковаться: мне в поясницу или Лешему в его новенький пятиточечник. — У меня в левом кармане батончик с арахисом! — сыпал идеями Леший, перекрывая грохот перестрелки. — Если нас сейчас разнесёт, обещай, что не съешь его без меня в раю! — В раю таких, как ты, не кормят! — ответил я, сжимая в руке черенок лопаты и выжидая, когда эта жужжащая дрянь зайдёт на бреющий. — Серый, на «три» делаем рывок. Ты сигаешь в блиндаж, я подбиваю эту муху. — Ты дурак?! Это не шарик, это фугас! — На три! Раз... два... Вы наверняка спросите, как двое усатых, совершенно взрослых и местами разумных мужиков оказались в пятиметровой воронке, липкие от лимонно-сладкой сгущёнки, под аккомпанемент миномётного дуэта и с твердым намерением сыграть в бейсбол против дрона-камикадзе? Давайте отмотаем на четыре часа назад. 04:30 утра. Лесополоса под N. Рассвет пахнет так, что хочется встать на колени и пить этот воздух кружками. Трава синяя от росы, туман лежит густой, как деревенская сметана, а где-то в гуще дубов сонная пичуга пробует свой первый «чирик». Тихо. Так тихо, что слышно, как у Дизеля — нашего командира отделения — урчит в животе после вчерашнего сухпайка. Дизель — человек-медведь. Рост два метра, ширина — в три автомата. Когда он улыбается, у него вокруг глаз собираются лучики абсолютной, материнской доброты, хотя на плече висит пулемёт «Печенег», способный перепилить вдоль небольшой фанерный завод. — Парни, — Дизель присел на корточки, поправляя шлем, и вытащил из кармана помятую карту. — Нашим на ноле скучно. Соседи передают: у противника наметилось оживление. Хотят устроить нам так называемый «накат». Пощупать нашу «посадку». Есть мнение, что щупальца им надо укоротить. Пойдём, проведаем? Мы не спорили. Команда «Пойдём, проведаем» у Дизеля означала, что надо взять максимум БК, пару термосов с крепким чаем и вагонный запас чистого, незамутнённого оптимизма. Кроме меня и Лешего с нами шли Муха — парень двадцати трех лет, дерзкий, быстрый, как понос, и виртуозный пилот дронов — и Дед, пятидесятилетний доброволец из Сибири, который на любую жизненную трагедию отвечал одной фразой: «Тю, разве ж это горюшко? Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом…» Мы двигались по узкой тропке. Роса сбивалась с кустов, впитывалась в штаны, холодила ноги, но внутри горел тот самый тихий, ровный огонь, который появляется у бойцов перед хорошей работой. Это не страх. Страх отступает, когда рядом плечом к плечу идут те, с кем ты делил последнюю сухую сигарету под проливным дождём. К пяти утра мы были на позиции. Небольшой опорник, врытый в суглинок, перекрытый брёвнами в три наката. И тут началось. Сначала прилетела «птичка». Повисла в дымке, наглая, как муха над арбузной коркой. — Засекли, — спокойно констатировал Дед, затягиваясь самокруткой. — Сейчас крошить начнут. И накрыло. Вход пошла артиллерия. Это только в кино взрывы выглядят красиво — с огненными грибами и медленной съёмкой. На деле «накат» начинается со звука, будто где-то в небесах распороли огромный забор из профнастила. Хрясь! Трах! Бам! Земля под ногами превращается в живое, дышащее существо. Она вздрагивает, стонет, подбрасывает тебя вверх, заползает за воротник, забивается в зубы, в уши, в самые потаённые мысли.