Вчера вечером, когда все мое большое семейство уже легло спать, я взял свой новенький...
Вчера вечером, когда все мое большое семейство уже легло спать, я взял свой новенький, на днях купленный айфон, и решил привести в порядок все свои контакты, изрядно замусоренные за последний год. Сижу себе, пью чай, глажу собаку и заодно перебираю всех подряд из своей адресной книги, начиная с "А" и далее по алфавиту. Боже, какой бардак. Какие-то "Иваны" и "Алексеи" без фамилий и без комментариев… И вдруг я увидел: "Отец". Это было до того неожиданно, что я даже привстал. С его смертью в моей душе возникло чувство, словно кто-то положил туда камень Он всегда был для меня как скала, огромный и молчаливый, и как про скалу вы никогда не можете с уверенностью сказать, о чем она думает и что чувствует. Я был не в силах поменять правила игры, по которым он жил, и так и не решился задать ему свои вопросы, и похоже, только это и изменилось с его смертью: у меня уже никогда не будет возможности с ним поговорить. И я уже никогда не обниму его при встрече. Я включил телефон, чтобы еще раз взглянуть на слово "Отец" и на его фотку, которая появлялась всякий раз на экране, когда он мне звонил. И вдруг отчаянное желание хотя бы еще один только раз услышать его наваливалось на меня, и, не понимая зачем я это делаю, я вдруг нажал кнопку "вызов". Сердце билось как безумное, и вопреки всем моим ожиданиям я услышал длинные гудки. Я отсчитал пять бесконечно длинных гудков и уже не в силах был дольше ждать, как вдруг на другом конце провода кто-то поднял трубку. "Этого не может быть", почти с надеждой подумал я, и затаив дыхание, ждал, что же будет. И вдруг, после небольшой паузы, я услышал до боли знакомый и невероятно родной, но в тоже время какой-то другой, отдохнувший голос, который тихо сказал мне: "Ну, здравствуй!" И я заплакал как ребенок, навзрыд. Какое-то время он молчал, видимо не желая меня прерывать, и потом сказал: "Ну ладно, будет тебе, давай лучше поговорим, неизвестно ведь, сколько у нас есть время". "Так что же получается", все еще всхлипывая и сквозь слезы сказал я, "я все это время мог тебе позвонить и не делал этого?" "Нет, не мог, только сегодня, и завтра было бы уже невозможно. У каждого есть только один день, да и то не полностью, так что ты молодец, что все-таки позвонил". "Но почему ты тогда не радуешься, почему так спокойно об этом говоришь?!!" "Я радуюсь", ответил он. "Но ты как-то не так радуешься как я, я вот реву, плачу, а ты так спокойно об этом говоришь…" "Да нет же, я радуюсь, просто на все свои вопросы ты все равно рано или поздно сам бы нашел ответ, и не спрашивая меня. И я бы все так же о тебе думал и помнил, да и ты обо мне тоже, я думаю". Я перестал плакать. "А сколько у нас есть время?" "Не знаю, никто не знает, прерваться может в любой момент. У кого-то есть час, а кому-то дается всего одна минута. Так что нам пока везет, мы уже с тобой говорим почти пять". И я стал судорожно перебирать в голове вопросы, самые важные из всех. Было ли ему страшно в последнюю минуту? Помнит ли он, как мы плакали на балконе, обнявшись, когда умерла наша собака? Почему он никогда не говорил мне, что любит меня? И почему я, несмотря на это, всегда об этом знал? Был ли он счастлив? И был ли во всем этом смысл? Все эти вопросы, мысли, чувства как вихрь пронеслись в моей душе, и вдруг исчезли, оставив после себя тишину и спокойствие. И я вдруг понял, что мне не надо ничего у него спрашивать, я и сам уже все знаю, давно уже знаю. И что есть что-то более важное и ценное, что происходит прямо сейчас, и что за всеми этими вопросами я могу опять упустить это что-то. "Я люблю тебя, пап", сказал я неожиданно для самого себя. "Молодец, Славичек, я знал, что ты сам все поймешь. Молодец. Люблю тебя". И в этот момент связь прервалась. Потом вниз из детской спустилась жена, увидела меня, присела рядом и я ей все рассказал. 👇👇