– Я знаю, – сказала я. – Борис Семёнович. — 1 февраля 2026 г. в 17:21:45.268
– Я знаю, – сказала я. – Борис Семёнович. Мужчина кивнул. – Он умер четыре месяца назад. Я помнила. Осень, объявление в подъезде: «Громов Борис Семёнович, 1953 года рождения, скончался...» Я прошла мимо, подумала: надо же, сосед. Почти не разговаривали, только здоровались. «Доброе утро» – «Доброе утро». И всё. А потом – тишина. Квартира напротив опустела. – Я его племянник, – сказал мужчина. – Кирилл. Дальний родственник, других не осталось. Унаследовал квартиру и... её. Он показал на поводок. – Рыжую. – Её зовут Рыжая? – спросила я. – Дядя так называл. Официально – что-то длинное, с документами. Но он звал Рыжая. Я отступила в сторону. – Заходите. Он помедлил, но зашёл. Огляделся – маленькая прихожая, коридор в комнату, кухня слева. – Я не понимаю, – сказала я. – Она приходит ко мне. Каждый день. Уже неделю. Кирилл вздохнул. Провёл рукой по лицу – устал, видно. – Я знаю. Я выследил её. Она убегает от меня каждое утро. Я думал – гуляет. А она приходит сюда. – Сюда? Ко мне? – К этому подъезду. К этому этажу. – Он посмотрел мне в глаза. – Она ищет его. Я не сразу поняла. А потом – как током. – Вы хотите сказать... – Дядина квартира – напротив вашей. Тот же этаж, тот же подъезд. Она помнит дорогу. Каждое утро выбегает – и сюда. Сидит у двери, ждёт. Потом уходит. И на следующий день – снова. Мне стало холодно. Собака приходила не ко мне. Она искала его. Борис Семёнович, тихий старик, который каждый день гулял с ней во дворе. «Доброе утро» – «Доброе утро». Умер, а она всё ещё ждёт. – Почему ко мне? – спросила я. – Его квартира – напротив. – Там теперь я, – сказал Кирилл. – Другой запах, другой голос. Она не признаёт. А здесь... может, запах места. Может, помнит, что он мимо вашей двери ходил по утрам и вечерам. Не знаю. Он замолчал. Стоял в моей прихожей с красным поводком в руках и не знал, что сказать. – Я не справляюсь, – сказал он наконец. – Она тоскует. Не ест толком, не играет. Лежит в прихожей целыми днями. А я... – Он развёл руками. – Я ей чужой. Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки. Кирилл сел на табуретку – сгорбился, плечи опущены. – Я въехал два месяца назад, – сказал он. – Пока оформляли наследство, она жила у соседки снизу. Та временно взяла. А потом я приехал, забрал. – Вы не из этого города? – Из Рязани. Работаю на заводе, инженером. Посменно. – Он помолчал. – Дядю видел последний раз лет десять назад. На похоронах его жены. Потом он остался один. С Рыжей. Я налила чай. Положила сахар – он кивнул, значит, угадала. – Он болел? – Сердце. Не выдержало. – Кирилл сделал глоток. – Умер тихо. Соседи нашли через три дня. Рыжая сидела рядом. Не ела, не пила. Просто сидела. Я представила: пустая квартира, тишина. И собака – рыжая, верная. Ждёт, когда хозяин проснётся. А он не проснётся уже никогда. – Мне её жалко, – сказала я. – Но я не понимаю, чем могу помочь. Кирилл поставил чашку. – Вы уже помогаете. Она приходит к вам – значит, ей здесь легче. Может... – Он запнулся. – Может, иногда пускать её? Ненадолго? Я посмотрела на него. Мужчина за сорок, один, с собакой, которая его не любит. И я – женщина под сорок, одна, с пустой квартирой. – Ладно, – сказала я. – Пусть приходит. Рыжая пришла на следующее утро. Стук в дверь – я открыла. Она сидела на коврике, хвост – тук-тук. – Привет, – сказала я. – Заходи. Она зашла. Первый раз за неделю – не осталась на пороге, а прошла внутрь. Обнюхала прихожую, заглянула в комнату. Потом вернулась на кухню, села у моих ног. Я поставила миску с кормом. Она поела – спокойно, не жадничая. Подошла ко мне, ткнулась носом в колено. Тот же жест – влажный нос, тёплое дыхание. – Скучаешь по нему, да? Молчание. Только глаза – карие, умные, грустные. Я погладила её по голове. Шерсть цвета тёмной меди, мягкая под пальцами. – Я тоже скучаю, – сказала я. – По разному. Но скучаю. Рыжая положила голову мне на колени. Тяжёлая, тёплая. И мы так сидели – минуту, может, две. Молча. Вдвоём. А потом она встала и ушла. Вечером позвонил Кирилл.