Больничные истории
Больничные истории Три года назад я попал в больницу с сотрясением мозга. Палата была общей — четверо мужиков, и с одним из нас быстро нашёлся общий язык. Разговорились, и однажды он поделился тем, что сам называл «необъяснимым». Я слушал и не перебивал. А потом понял: такие вещи не выдумывают. Вот что он рассказал. Сметана Семидесятые годы. Чурапчинский улус. Он тогда был студентом, и их бригаду отправили на сенокосные угодья. Работа была простая, но тяжёлая — пололи дулҕа, те самые выпуклые места у озёр, чтобы на будущий год там пробилась молодая трава. Местные их поддерживали: подвозили еду, сметану, свежий хлеб. Жили сытно, работали дружно. И вот однажды, после долгого дня, парни сидели у костра, собираясь ужинать. Нужно было принести большую тару — лугуун — со сметаной, и один из студентов вызвался сам. Вызвался и ушёл в темноту. Вернулся он быстро. Слишком быстро. Лицо белое, глаза круглые, дыхание сбито. — Ты чего? — спросили его. — Там… в балагане, — он сглотнул. — Тень. И запах. Приторный. Отмахнулись, конечно. Мало ли что почудилось с устатку. Но всё-таки встали, пошли проверить. Спустились в балаган. Сметана была разлита — лугуун опрокинут, белое пятно расплылось по полу. А внутри стоял запах. Тот самый — сладковатый, густой, неживой. Запах гнили, которого там быть не могло. Рассказчик замолчал, когда вспоминал это. Потом добавил: — С тех пор знаю: когда рядом потусторонние силы — всегда чувствуется этот запах. Приторный. Как цветы, которые слишком долго стояли в воде. Не спутаешь ни с чем. Балаган Тот же год, та же бригада. В тот раз их застал ливень — такой, что не то что работать, идти было невозможно. Они искали укрытие, и местный парень, хорошо знавший округу, вызвался провести их к старому балагану. Балаган оказался большим. Сразу видно — не бедняцкий, когда-то здесь жил зажиточный якут, дом держал на совесть. Внутри было просторно, тепло, сохранились старые нары, а в углу — хаппахчы, то самое место, где в старину спали девушки. Разместились по обычаю: девушки в хаппахчы, парни на нарах. Затопили камелёк, бросили в огонь кусочек сала — угостили духа огня, как велит обычай, — и заснули. Кроватей не хватило, кому-то пришлось стелить на полу. Рассказчик проснулся среди ночи от того самого запаха. Приторного, густого, знакомого. Он не пошевелился. Не открыл глаза — только приоткрыл, самую малость, и сквозь ресницы, а потом и через подмышку, как учат старики, увидел её. Женщина в старинной национальной одежде. Не шла — плыла над землёй, не касаясь пола. Медленно, плавно, как тень от облака. Она пересекла балаган, направилась к хаппахчы, где спали девушки, и там… исчезла. Растворилась в темноте, будто её и не было. И в тот же миг — крик. Девушки проснулись все разом, закричали, заметались. Балаган взорвался шумом, все вскочили, зажгли свет. Рассказчик поднялся, собрал парней, сказал только: «Быстро уходим». Никто не спорил. Собрались за минуту, вышли под дождь. Нашли место под деревьями, поставили палатки так, чтобы девичья была в кольце мужских. Забрались внутрь, затихли. И тут палатки начали ходить ходуном. Полотнища хлопали, колыхались, шуршали, будто кто-то бегал снаружи, хватал за края, дёргал. Но ветра не было. Вообще. Деревья стояли неподвижно, дождь затих, воздух замер — а палатки двигались. Уснули всё же под утро. Уже когда поняли, что больше ничего не будет. Или когда то, что там было, наконец ушло. Утром парни накинулись на местного: зачем привёл в такое место? Тот оправдывался, говорил — обознался, темно было, не разобрал. Девушкам так и не сказали, почему ушли среди ночи. Зачем их пугать? Рассказчик закончил и долго молчал. Потом усмехнулся: — Я и сейчас этот запах чую иногда. Редко. Но когда чую — ухожу. Не проверяю, не смотрю. Просто ухожу. В палате было тихо. Слышно было, как за окном шумит город, и как по коридору катятся больничные тележки. А мне казалось, что я всё ещё там, в том балагане, и чувствую тот самый приторный запах, который ни с чем не спутаешь.