Сказка про Василису Прехитрую
Сказка про Василису Прехитрую В землях, где туман по утрам пьет росу с сонных папоротников, а вековые ели подпирают брюхатое, низкое небо, жила-была девица. Звали ее Василиса, а за глаза кликали Прехитрою. И не было в том прозвании ни злобы, ни осуждения, а была лишь сухая, как осенний лист, констатация факта. Не пряла она златую нить, не вышивала на пяльцах лебедей — пальцы ее, тонкие и бледные, брезговали грубой работой. Не ждала она суженого у слюдяного оконца, вздыхая в кисейный рукав. Василиса плела иное кружево — невидимое, из шелковых нитей чужого честолюбия, из колючего конского волоса чужой гордыни и липкой паутины лести. Когда к ее тесовой избе, оскальзываясь на мокрой глине, подъезжали на резвых конях залетные князья да бояре, она встречала их на высоком резном крыльце. Не кланялась в пояс, а лишь склоняла голову набок, словно любопытная птица. Глаза у нее были не васильковые, не омутные — прозрачные, как первый лед на реке, сквозь который видно темное, замершее дно. — Здравствуй, краса ненаглядная, — гудел первый гость, выпячивая бархатную, отягощенную золотыми пуговицами грудь. — Аль не признала? Я — Всеволод Громобой, у меня дружина в тысячу копий, а мошна от серебра лопается. Будь моей княгиней, и луна станет твоей серебряной плошкой! Василиса улыбалась краешком губ, и улыбка та была острее осоки. — Что мне луна, сокол ясный? — отвечала она голосом, похожим на звон льдинок. — У тебя дружина, да у каждого в дружине — своя правда, а у правды — свой нож за голенищем. Перегрызутся твои волки на первой же охоте за жирный кусок. Ступай, Громобой, срежь мне лучше ветку от древа, что корнями до самого подземного царства дотянулось. Коли принесешь — погляжу на твое серебро. И уходил Всеволод, чернее грозовой тучи, не зная, что древа такого в подлунном мире нет, а есть лишь пустая форма, сосуд для чужого тщеславия. Подъезжал второй — чернобородый купец, от которого густым медом и жарким мускусом пахло заморским. — Василисушка! — падал он перед ней на сафьяновые сапоги, и золотые цепи на его шее тяжело вздрагивали. — Загрузил я три ладьи шелками багдадскими, каменьями индийскими, заморскими пряностями! Высыплю все к твоим точеным ножкам, только взгляни ласково! А она брала в руки тяжелый, переливающийся иноземным огнем сапфир, подносила его к лучине, и камень вспыхивал в ее пальцах, как пойманная, умирающая звезда. — Красивый камушек, — вздыхала Василиса. — Только мертвый. В нем нет памяти земли нашей, он не помнит ни материнской слезы, ни отцовской крови. А я, купец, живых камней хочу. Ступай, достань мне слезу из глаза каменного идола, что на полуденном солнце плачет. Коли принесешь — сгружай свои шелка. И уползал купец, проклиная ее черные глаза, не ведая, что идолы те не плачут, ибо сердца у них из мертвой глины. Шли годы. Изба ее не ветшала, а словно глубже врастала в сырую землю, наливаясь дремучей, недоброй силой. Молва о Прехитрой бежала впереди нее самой, обрастая по пути бородавками ужаса. Говорили, что по ночам она ходит к омутам и доит туман, а в подполе у нее в дубовых кадушках соленые головы женихов плавают. Но однажды, в пору, когда рябина от стыда и первых морозов налилась горьким багрянцем, явился к ней не князь и не купец. Пришел на иссохших, стертых в кровь ногах седой странник. Одежа на нем — рогожа, в руках — посох из узловатой вербы, а за плечами — лишь пыль дорог. Не было в нем ни злата, ни спеси, ни сладких посулов. Только глаза — ясные, выцветшие от солнца и ветра, в которых не отражалось небо, а плескалась лишь вековая, спокойная усталость. Поклонился он ей не в пояс, а в самое подножие крыльца, коснувшись лбом грязных ступеней. — Здравствуй, — сказал он, и голос его не гремел и не стелился медом, ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 💫 Вот такой текст у меня получился с помощью нейросети ГигаЧат Попробуй и ты — создай письмо, эссе, поздравление и не только