— Не надо, — сказала она ему. Потом мне: — Мы жили отдельно.
— Не надо, — сказала она ему. Потом мне: — Мы жили отдельно. — Это я уже понял. — У нас были сложные отношения. — У кого сейчас простые. Она посмотрела на меня с раздражением, почти с облегчением — наконец-то можно разозлиться хоть на кого-то живого. — Вы не знаете нашей ситуации. — Конечно, не знаю. Но собака знает. И, по-моему, именно это вас сюда и привело. Парень нервно переступил с ноги на ногу. — Мы же не изверги какие-то, — сказал он. — Просто если он мучается, зачем тянуть? — А он вам сказал, что мучается? — спросил я. — Ну видно же. — Что видно? — Что он старый! — почти выкрикнул парень. — Старость не диагноз, — сказал я. — Она, конечно, штука неприятная, но сама по себе не повод избавляться от свидетеля. Тут женщина резко села на стул, будто ноги под ней наконец признались, что давно устали держать эту историю. — Свидетеля чего? — спросила она тихо. Я пожал плечами. — А вы сами скажите. И она сказала. Не сразу. Люди редко выдают правду красиво, как в кино. Обычно правда сначала стоит в дверях, мнётся, просит воды, потом входит боком и садится не туда. Так было и тут. Отец у неё был тяжёлый. Не пьяница с гармошкой, не чудовище из сериалов — хуже. Обычный жёсткий, сухой, упрямый мужчина, из тех, кто всю жизнь считает, что любовь — это когда деньги в доме, а остальное бабьи выдумки. В детстве он не бил. Это она сказала особенно быстро, как будто заранее оправдывая его перед каким-то внутренним трибуналом. Не бил. Просто не хвалил. Не спрашивал. Не интересовался. Не замечал. А потом умерла её мать, и он совсем застыл, как холодец на окне. Через год подобрал Графа — щенка, облезлого, у помойки. И с этим щенком разговаривал так, как с родной дочерью не разговаривал никогда. Вот это, кстати, очень по-человечески. Самое нежное многие берегут не для тех, кого ранили, а для тех, кто потом не предъявит счёт. — Я сначала даже ревновала, — сказала она, глядя в пол. — Представляете? Взрослая баба, а ревновала к собаке. Он с ним разговаривал. Ему варил кашу отдельно. На дачу с ним ездил. Врачей вызывал, когда тот лапу порезал. А когда я после развода приехала к нему пожить с сыном на два месяца, он за всё время только один раз спросил, как мне вообще. И то потому, что я плакала на кухне. А собаке каждый день говорил: «Ну что, брат, как жизнь?» — И вы перестали ездить? — спросил я. — Не сразу. Сначала реже. Потом ещё реже. Потом по праздникам. Потом звонила. Потом уже и не звонила так часто. Сын вырос, работа, дела… У всех же дела, да? Это она сказала с такой ненавистью к слову «дела», будто хотела его задушить прямо в воздухе. Парень сел рядом с матерью и уставился на свои кроссовки. — Дед тоже не особо рвался, — пробормотал он. — Он вообще был такой… сухарь. — Сухарь, — повторил я. — А пса любил. — Любил, — сказала женщина. И впервые за весь разговор у неё дрогнул рот. — И вот это самое ужасное. Потому что если бы он никого не умел любить, было бы проще. А так выходит, умел. Просто не нас. В кабинете повисла тишина, густая, как старый кисель. Граф вздохнул и попытался переложить лапу. Я помог. Он лизнул воздух где-то мимо моей руки. — После смерти отца вы что сделали? — спросил я. — Похороны. Бумаги. Квартира. Соседи. Всё это. А потом Граф начал выть по ночам. Соседка сказала, что он ходит к двери и ложится у кровати. Не ест почти. Я пару раз приезжала, выводила. Но он шёл к подъезду и садился. Ждал. Как дурак. Как будто… Она не договорила. Как будто человек, которого он ждал, всю жизнь обещал немногое, но одна привычка у них всё-таки была крепкая: возвращаться друг к другу вечером. Животные ведь не понимают наших сложных биографий. Им неинтересно, кто кого недолюбил в 1998 году. Они знают другое: шаги, ключ в замке, время прогулки, кашель, скрип кровати, интонацию слова «пойдём». — И вы решили его усыпить? — спокойно спросил я.