Я тихо сел за дальний столик, чтобы не мешать сыну на его свадьбе. Он подлетел ко мне в...
Я тихо сел за дальний столик, чтобы не мешать сыну на его свадьбе. Он подлетел ко мне в бешенстве: «убирайся! Ты позоришь меня своим нищебродским видом!» и опрокинул на меня бокал вина. Его невеста одобрительно кивнула... Но спустя полчаса встал отец невесты и произнес слова, от которых зал замер в ужасе... Ресторан «Империал» находился на самом верху городской стеклянной высотки. Виктор Сергеевич Морозов много раз видел это здание из окна своего старенького автобуса маршрута №47. Одиннадцать лет он проработал сторожем на овощебазе, и каждое утро, возвращаясь с ночной смены, сквозь запылённое стекло наблюдал, как солнечные лучи играют в зеркальных фасадах небоскрёба. Он и представить не мог, что окажется внутри. Приглашение пришло три недели назад, и Виктор Сергеевич всё ещё ломал голову, зачем сын вообще его прислал. Они не виделись восемь лет, не общались по телефону пять. Их последний разговор Дмитрий завершил фразой, что отца у него нет и никогда не было. Но конверт из плотной кремовой бумаги с золотым тиснением лежал в почтовом ящике. Виктор Сергеевич перечитывал его каждый вечер, силясь разгадать скрытый смысл. Возможно, сын возжелал примирения. Может, невеста настояла на приглашении всех без исключения родственников. А может, это была лишь формальность, дань условностям, и Дмитрий рассчитывал, что отец не явится. Ответов не было, но Виктор Сергеевич твёрдо знал одно: он обязан увидеть сына в этот знаменательный день. Даже если будет наблюдать со стороны, даже если промолчит, даже если уйдёт незамеченным. Костюм он приобрёл в секонд-хенде на Черемушкинском рынке за восемьсот рублей. Продавщица, пожилая армянка с тёплым взглядом, подобрала ему почти не ношенный тёмно-синий комплект, лишь слегка поношенный на локтях. Примеряя его перед крошечным зеркалом в своей комнате в коммуналке, он думал о том, что тридцать лет назад носил подобное каждый день, когда работал начальником участка, когда у него были семья, квартира и перспективы. Туфли он начистил до зеркального блеска старым кремом, рубашку выстирал и высушил на батарее. Галстук — бордовый в мелкую полоску — одолжил у соседа Петровича, бывшего инженера, который лишь молча снял его с гвоздя и протянул. В кармане пиджака лежал свёрток, завёрнутый в газету. В нём — деревянная лошадка размером с ладонь, вырезанная из липы и отполированная до гладкости. Он сделал её тридцать лет назад в больничной палате, с переломанным позвоночником, не зная, встанет ли когда-нибудь. Вырезал для пятилетнего сына, но так и не смог передать. Туда же он положил стёршиеся на сгибах фотографии: Дима на качелях, Дима с мороженым, Дима на его коленях в третий день рождения. Он хотел незаметно оставить свёрток среди прочих подарков — без подписи, без объяснений. Пусть сын найдёт, когда отец уже уйдёт. Решение — сохранить или выбросить — он оставлял за ним. Для Виктора Сергеевича было важно, чтобы какая-то частица его присутствовала на этом торжестве, даже если он сам там персона нон грата. Швейцар у входа оценил его с нескрываемым пренебрежением, но, увидев приглашение, пропустил. Лифт поднимался на двадцать третий этаж мучительно долго. Виктор Сергеевич смотрел на своё отражение в зеркальных стенах: седой мужчина шестидесяти лет с лицом в морщинах и руками, изуродованными тяжёлой работой. Человек, бывший когда-то кем-то, а теперь превратившийся в никого. Когда двери раздвинулись, он шагнул в иной мир. Зал сверкал хрустальными люстрами, белоснежными скатертями, серебром приборов. Гости в вечерних нарядах, официанты с шампанским, звуки живого оркестра — всё это нахлынуло на него показать полностью