е позвонила Наташа. — 13 апреля 2026 г. в 08:07:13.443
е позвонила Наташа. — Ты что творишь, дура? — заорала она в трубку. — Ты че ему на работу позорище шлёшь? Мне его коллеги звонят, спрашивают, правда ли мы детей без штанов оставили! — А ты откуда знаешь про письма? — спросила я. — Он тебе показал? — Мне Надька с его работы скинула фото! Ты че, сумасшедшая? — Я нормальная. Я просто благодарю официально. А ты мне в директ писала, что я жирую на ваши деньги. Вот я и решила, что вам приятно будет знать, на что они идут. На макароны. Я сбросила. И сразу отправила ей скриншот её же сообщения про «жируешь» и фото конверта с её фамилией на почтовом извещении — я специально попросила на почте квиток, там адрес получателя был виден. Ответ пришёл через минуту. Там был мат и угрозы. Я не читала. Я пошла гладить школьную форму. Он приехал в субботу утром. Я как раз собиралась вести детей в парк. Открыла дверь, а он стоит. Весь такой нервный, под глазами синее, небритый. Новую куртку я сразу заметила. Дорогая, пухлая. — Зайди, — сказала я. — Только разуйся. Он зашёл, встал в прихожей. Дети выбежали, повисли на нём. Он их погладил как-то механически, глазами сверлил меня. — Идите играть, — сказала я детям. Они убежали. — Чего ты добиваешься? — спросил он тихо. Уже без крика. — Ничего. Я же написала — я благодарю. — Хватит, — он выдохнул. — У меня на работе проблемы. Натаха скандалит каждый день. Говорит, что я тебе тайно деньги ношу, а я ей клянусь, что нет. Она не верит. Ты специально, да? Я сняла с вешалки его старую куртку, которую он забыл год назад. Протянула ему. — Саш, ты мне платишь две тысячи. Официально. У тебя зарплата по документам семнадцать тысяч. Я тебя не просила больше, я не подавала в суд. Я просто говорю спасибо. — Хорошо, — он схватил меня за руку. Я посмотрела на его пальцы. Он отдёрнул. — Хорошо. Давай мировую. Я буду платить десять. Только прекрати эти письма. Я засмеялась. Честно, не сдержалась. — Саш, ты сейчас серьёзно? Ты пришёл угрожать или договариваться? Потому что угрозы я от Наташи каждый день читаю. А десять — это всё равно мало. У тебя машина новая, у тебя куртка вон. А у дочери кроссовки развалились. — Пятнадцать, — сказал он сквозь зубы. — Больше не могу. Она узнает — убьёт. — Двадцать, — я сложила руки на груди. — И мировое соглашение у нотариуса, чтобы ты не передумал. И тогда я прекращаю. Он долго молчал. Потом кивнул. — Двадцать. Но чтобы ни одного письма больше. — Договорились. Мы стояли в прихожей. Дети возились в комнате. Я смотрела на него и думала: вот ведь как просто. Не надо было судиться, не надо было орать. Надо было просто ударить по самому больному — по его картинке успешного парня в глазах коллег. И по её ревности. Он ушёл. Я закрыла дверь и пошла собирать детей. В парке мы ели мороженое. Я купила всем по два шарика, себе тоже. Двести рублей, но сейчас можно. В понедельник я села писать последнее письмо. Сдержала слово. Написала коротко: «Саша, спасибо за конструктивный диалог. Дети рады, что папа участвует. Ждём в гости». Конверт, адрес, уведомление. Пусть знают, что мы договорились. Пусть Наташа теперь грызёт его вопросом, что это за «диалог» и почему я вдруг перестала жаловаться. К вечеру пришло уведомление о вручении. Я положила квиток в коробку с документами. Двадцать тысяч начали приходить десятого числа каждого месяца. Сашка ни разу не просрочил. А я теперь иногда, когда вижу в магазине макароны, улыбаюсь. Просто так.