Тихое воскресенье с длинными текстами - реальный мой самый лучший отдых — 7 июня 2026 г. в 10:09:42.796
Тихое воскресенье с длинными текстами - реальный мой самый лучший отдых Глебсмит©️ The Economist посвятил последний номер тревоге: молодёжь голосует за социалистов. Журнал поставил диагноз «Gen-Z socialism» и призвал научиться с этим бороться. Буквально принял разорванный контракт за дурные манеры и сел сочинять, как вернуть манеры. О контракте на «государство всеобщего благосостояния» ни слова. 1️⃣ Лучшее время в истории. The Economist приписывает недовольство поколению («эпохе тиктока»), то есть определяет по возрасту, чтобы не определять по причине. «Болезнь, подхваченная через экран» с непроговариваемой надеждой – перерастут. Главный довод: никогда ещё не жилось так хорошо. Но есть нюанс. Так хорошо, как никогда, живётся читателю The Economist. На той же неделе, что вышел номер, вышла немецкая статистика по доходам и расходам: в Германии за год на 11,1% больше миллионеров, их самый верхний ярус – «сверхбогатые» - растет быстрее всех. При этом немецкий индекс потребительских настроений - на двухлетнем дне, а склонность к сбережению — на максимуме с кризиса 2008-го. Половина этих самых миллионеров – не работает. Лучшее время в истории, чтобы родиться владельцем активов. 2️⃣ Эгоизм бедных. Недовольство ростом цен журнал переименовал в «me-first», в нарциссизм и жадность. Аппетит миллиардера, оптимизирующего доходность, по-прежнему зовётся рациональностью рынка. Стремление иметь крышу над головой названо «болезнью желания». Подзаголовок они придумали отличный: «жадность хороша, если это моя жадность». Чего журнал не видит в упор, что речь не про аппетит, а про подчинение. Человек не «хочет больше». Цену его жилья назначает кто-то другой, цену его труда кто-то другой, а его профессию отменяет чей-то чужой ИИ. Он не владеет ничем в мире, все буквально «по доверенности» с постоянно растущей ценой. Он перестает справляться и испытывает чувство бессилия. Позиция «me-first» - опыт переживания господства, когда у человека отобрали слова, чтобы его назвать. 3️⃣ Газа. Из всех «больших тем» журнал оставил массе одну - Газу. С очевидной мыслью, что «тикток социалисты» не просто жадные и неблагодарные, а еще и антисемиты. И тут же проделал фокус, переписав Газу в домашнюю обиду: правительство, мол, тратит на чужих. Но бедный смотрит на Газу и узнаёт себя не через историю конфликта, которую снизу никто не разбирает, а через расклад силы. Все сильные на одной стороне, позиция «против единодушной силы» - вынужденное структурное место бесправного. Газа - то же господство, показанное без анестезии: подавляющая сила против тех, у кого нет защиты, а сверху лекция, что беда слабых их дело и их вина. 4️⃣ Лечение рекламой. Рецепт The Economist: защищать капитализм и «выигрывать спор» - провести рекламную кампанию прогресса для тех, кто живёт хуже и хуже, зная при это, что богаче не станет, сколько ни работай. Но против квитанции за квартиру, которую человек видит каждый месяц, реклама бессильна. Журнал зовёт к «смелости» в защите экономического либерализма, не говоря, в чём она. Допишу за них. Смелость - сказать вслух, что мир принадлежит капиталу, а проблемы бедных - это проблемы бедных. Пока в рамках послевоенного контракта на социальное государство так говорить неприлично. 5️⃣ Стихийный марксизм необразованных. Последняя печаль журнала: масса недостаточно образована, чтобы оценить своё счастье. Перевернём. Эти люди не верят в профсоюзы, не считают, что нужны коллективные действия, Маркс для них мем про бородатого мужика. Такое чувство без теории интересно тем, что оно ничьё: та же ежедневная обида кормит и Мамдани с Меланшоном, и правого погромщика мигрантов. Конкуренция идёт за то, кто первым назовёт рану убедительно и опишет альтернативу.