Когда спадает первый порыв умозрительного восторга перед святостью Пророка, наступает в...
Когда спадает первый порыв умозрительного восторга перед святостью Пророка, наступает время честной инвентаризации собственного ресурса. Особенно остро это ощущаешь в периоды физической или душевной немощи — когда после перенесённых испытаний, болезни или банальной житейской усталости тело и ум отказываются работать на высокой сценической ноте. В такие моменты пылающий аскетизм Предтечи кажется недосягаемым горным пиком, глядя на который из своей заваленной бытовыми делами кухни, чувствуешь только глубокую непригодность. И вот здесь — поворот. Для мирской жизни, с её ежедневной рутиной, физической слабостью, необходимостью разбирать завалы и общаться с газовщиками или начальством, опыт ветхозаветного пророка оказывается методологически неприменим. Для нас гораздо точнее, милосерднее и глубже раскрывается другой тип святости — не пророческий, а пастырский. Святость святого праведного Иоанна Кронштадтского и святого Алексея Мечёва. Они оба жили не в пустыне. Они были погружены в самую гущу человеческого несовершенства, социальной нагрузки и плотного быта. Иоанн Кронштадтский жил в адском котле портового города. Вокруг него кипели нищета, пьянство, болезни, бесконечные очереди просителей, реальные деньги, которые нужно было ежедневно распределять, и тяжелейший людской шум. У него была семья, суета, непрестанная внешняя дёрганость. Его подвиг заключался не в уходе от этого мира, а в том, что он просеивал эту тяжесть через непрестанную молитву и любовь, не теряя человеческого лица внутри колоссальной нагрузки. Алексей Мечёв пережил глубокую личную трагедию — смерть любимой жены. Оставшись в крошечном, «неперспективном» храме в центре Москвы, где годами практически не было прихожан, он, казалось бы, имел все основания уйти в затвор или обиду на весь свет. Но по совету того же Кронштадтского пастыря он вышел к людям. Он создал общину из израненных, неразумных, тяжёлых, суетливых городских жителей. Он не обличал их громовыми раскатами с амвона, а лечил их тихим, согревающим, ежедневным «поглаживанием по голове». Их путь — это не способность «эффектно положить голову на плаху перед царём», а способность взять на себя чужую немощь, усталость, неидеальность и устоять. Это святость, которая не требует питаться акридами в затворе. Она требует гораздо более будничной, но не менее глубокой вещи: каждый день вставать, приходить в тонус, смотреть на сложный, раздражающий мир (и на собственное немощное тело) без злобы, делать свой маленький долг и сохранять мир в душе. Крестителем можно и нужно восхищаться как великим и недосягаемым ориентиром абсолютной свободы. Но учиться жить, прощать себя за усталость и день за днём обустраивать быт — лучше у Мечёва и Кронштадтского.