⬅️ (продолжение)
⬅️ (продолжение) Вероника сама, своими руками, которые тяжелее нот ничего не поднимали, паковала фарфор, сворачивала ковры, выносила в скупку шубы, в которых раньше тонула, как в облаке. Когда всё было продано — и дом, и обстановка, и выезд, — денег хватило, чтобы раздать почти всем. Семьдесят семей получили своё и ушли, крестясь. Но остался последний, самый тяжкий долг. Тот самый «хвост» — долг перед Анной Петровной. Сумма неподъемная. А у Вероники больше ничего. Только пальто старое, да чемоданчик с бельем. Она стояла на ветру, у ворот бывшего своего дома, и смотрела на город. Вдали, сквозь серую морось, сиял огнями «Гранд-Пассаж» — огромный торговый дом из камня и стекла. Последнее, что успел достроить Владимир в добрые годы. Его гордость. Там внутри — тепло, там музыка, там мрамор... — Я иду, Володя, — прошептала Вероника. — Я не оставлю тебя в должниках. Утром она вошла в Пассаж. Не через парадный вход с зеркальными дверями, где швейцар кланялся, а через черную лестницу, где пахло кислым и сырым. В каморке под лестницей сидели уборщицы — грузные, усталые бабы, пили чай из блюдец. — Новенькая? — спросила старшая, окинув тонкую фигурку Вероники жалостливым взглядом. — Ох, и тощая... Сдует тебя сквозняком. Халат вон, на гвозде. Размер один — «чехол для рояля». Вероника сняла свое платье. Надела синий, грубый халат. Ткань была жесткой, холодной, пахла хлоркой и чужим потом. Когда она застегивала пуговицы, ей казалось, что она надевает власяницу. — Тебе участок в главном зале, — сказала старшая. — Там мрамор итальянский. Капризный. Чтоб блестел, как слеза. И чтоб разводов — ни-ни! Вероника взяла ведро. Оно оттянуло руку, жилы натянулись. Взяла тряпку — серую, склизкую. Она вышла в зал. Вокруг текла река сытой жизни. Дамы в шелках и бархате, господа с тростями, гувернантки с напомаженными детьми. Витрины сияли золотом, пахло дорогими духами и ванилью. Пол под ногами был и вправду великолепен. Бежевый с прожилками камень. Владимир сам его выбирал, гладил ладонью, говорил: «Смотри, Ника, он живой, теплый...». Теперь она опустилась перед этим камнем на колени. Поставила ведро. Окунула руки в ледяную воду. Кожу ожгло химией. Первый взмах. Спина отозвалась острой, незнакомой болью. — Осторожней, тетка! — мимо пронесся молодой приказчик, едва не сбив её с ног. Он наступил сапогом на только что вымытое место. На чистом влажном камне остался черный, жирный след грязи. Вероника замерла. В горле встал ком — горячий, горький. Гордыня, этот древний змей, подняла голову, зашипела в ухо: «Ты?! Княгиня этого мира?! На коленях?! Моешь грязь за холопами?! Брось тряпку! Беги!». Она сжала мокрую ткань так, дыхание перехватило. Она подняла глаза и увидела свое отражение в витрине. Там, на полу, скорчившись, сидело синее пятно. Никто. Пустое место. «Господи, — взмолилась она про себя. — Если Ты, Царь Небесный, ноги ученикам мыл, неужели я не стерплю? Володя, родной... это не грязь. Это я имя твое отмываю. Каждую букву». Она выдохнула. Наклонилась ниже, почти касаясь лбом пола. И с усилием, преодолевая брезгливость, начала стирать черный след. Гладить этот пол. Раз — взмах. Прости, Господи, его ошибки. Два — взмах. Упокой душу раба Твоего Владимира. Три — взмах. Помяни его во Царствии Твоем... ...Время потекло не по часам, а по ведрам грязной воды. Минула зима. Ветер задувал в щели, Вероника простужалась, кашляла, но на работу выходила неизменно. Пришла весна, потом жаркое лето, когда от духоты в Пассаже мутилось в голове. Руки её изменились. Тонкие, музыкальные пальцы стали узловатыми, как корни, кожа потрескалась, стала похожа на пергамент. Колени болели непрестанно. Она жила в крохотной комнатке, снимала угол у старухи, питалась хлебом и пустым кипятком. Каждую монету, каждую копейку, полученную за этот адский труд, она откладывала в холщовый мешочек. ➡️ (продолжение следует)