⬅️ (продолжение)
⬅️ (продолжение) У Ольги похолодело в животе: она знала, кто идёт. Дверь отворилась со стоном старых петель, впуская в душную комнату внезапный, хлесткий запах холодного ветра и терпкий, острый дух мокрой шерстяной рясы. На пороге стоял священник. Батюшка Димитрий шагнул в глубину комнаты, и за ним, точно шлейф невидимой торжественности, поплыл аромат ладана, перемешанный со свежестью только что выпавшего мокрого снега. Его шаги были неслышны на старых ковриках, лишь грубый холст рясы едва уловимо шуршал при каждом движении. Священник не спешил начинать требы. Он долго стоял у края кровати, положив большую, пахнущую воском ладонь на спинку изношенного кресла, и всматривался в застывший лик старухи с тем внимательным, врачующим сочувствием, с каким смотрят на древнюю, почти утраченную икону. — Батюшка… — голос Ольги перешел на шепот. В животе у неё болезненно ёкнуло, и она непроизвольно прижала ладони к груди. — Она пустая. Совсем пустая стала. Глядит мимо всего, точно воском очи залиты. Никого не ведает: ни внуков, ни меня, ни веры своей… Как же душа-то её теперь? Господь её призовет, а она и Имени Его не кликнет. Ведь разум-то угас, батюшка, один пепел остался. Страшно мне, что не спасается она в таком забвении. Отец Димитрий не повернул головы, лишь седые брови его едва заметно дрогнули. Он видел, как дрожат плечи женщины под тонкой шалью, чувствовал холод её неверия, рожденного от изнеможения и горя. — Погоди, Ольга, не суди по сокрушению своему, — тихо выдохнул священник, и звук его голоса, грудного и теплого, показался в этой промерзлой горнице единственным источником жизни. — Разум — дело человеческое, немощное. Сегодня есть он, а завтра — туман. Но есть в человеке то, что глубже помыслов. То, что сама плоть, через долгий труд любви, в себя впитала, точно губка воду. Священник медленно опустился на стул у изголовья. Мария Семёновна всё так же глядела в потолок, и лишь Барсик, потревоженный новым человеком, недовольно зевнул и перебрался выше, к самым плечам старухи. — Смотри внимательно, — произнес отец Димитрий. Он поднялся и, чуть склонившись над больной, совершил широкое крестное знамение, а после отчетливо, в полный голос, произнес извечное: — Мир дому сему и живущим в нем! Наступила тишина. Секунды в этом безмолвии стали тягучими, как застывающая смола. Первым отозвался слух Марии Семёновны. Ольга видела, как едва заметно дернулась кожа у самого виска матери, как по сухой шее пробежала тонкая дрожь. Угасший мозг не выстроил логической цепи, не опознал в человеке в черном пастыря, но звук древнего приветствия ударил в саму сердцевину естества. Глубинная, телесная память пробудилась мгновенно: грудь старухи высоко поднялась под байковым одеялом, хриплое дыхание выровнялось. А затем началось то, от чего Ольга почувствовала, как по позвоночнику разливается колючий жар, а ноги становятся ватными. Правая рука старухи, та самая, что только что кротко гладила кота, медленно высвободилась. Кости пальцев мягко защелкали под прозрачной кожей. Движение было тяжелым, словно рука преодолевала сопротивление плотного, густого меда. Безвольные пальцы начали сходиться к центру ладони. Сначала — большой, следом, с натужной дрожью — указательный и средний. Безымянный и мизинец сами, послушно, поддались к ладони. Щепоть вышла кривая, дрожащая, но исполненная такой неземной правды, какую не найти в самых ясных умах. Рука, ведомая памятью десятилетий — памятью не ума, а мышц, нервов и самого духа — медленно поднялась ко лбу. Ольга смотрела на этот подъем, словно в замедленной съемке, замечая каждую трещинку на коже. Затем — к животу. С коротким стоном плоти рука дотянулась до правого плеча и, совершив последний, завершающий душевный рывок, коснулась левого. Это было первое сознательное, хоть и бессловесное действие Марии Семёновны за долгие месяцы. ➡️ (продолжение следует)
Канал в каталоге Максиметера
6 351 подписчиков · Религия