Третьи сутки в нашей квартире пахло ромашкой, регидроном и кипяченым бельем.
Третьи сутки в нашей квартире пахло ромашкой, регидроном и кипяченым бельем. Кишечная инфекция у Дениса — ему всего год и десять месяцев — накрыла нас внезапно. Три дня термометр не опускался ниже 38,5. Три ночи я просуществовала на краешке его кроватки, проваливаясь в дрему ровно на те пятнадцать минут, пока закипал чайник. Бессонные часы сливались в один бесконечный серый рассвет. Диарея выматывала его крохотное тельце. Самым страшным был горшок. Он стал центром нашей маленькой вселенной. Денис перестал быть просто моим сыном, хохотуном, который вчера еще гонялся за котом. Сейчас это был маленький, серьезный старичок, который постоянно, круглыми сутками бегал на свой горшок. Его ножки стучали по ламинату из спальни в коридор раз по 10 за час. Ночью было тяжелее всего. Вирус не смотрел на часы. Я просыпался не от будильника, а от того, что он начинал ворочаться во сне. Шлеп-шлеп босыми ножками. Я вскакивала, брал его на руки — тяжелого, горячего со сна, обвисающего всем телом — и несла в коридор. Включала тусклый ночник. Он сидит на горшке и спит. Глаза закрыты, ресницы дрожат, дыхание частое, горячее. Но тело само знает, что нужно делать. А я сажусь на пол прямо перед ним, на жесткий коврик, и беру его руками за подмышки. Просто держу. Чтобы он не качнулся вперед, не ударился лбом, не сполз на бок. Сижу так в темноте, слушая тишину квартиры и его прерывистое сопение, и думаю только об одном: лишь бы ему стало хоть немного легче. На исходе третьего дня утром что-то сломалось. Или, наоборот, починилось. Ртутный столбик на градуснике впервые замер на отметке 37,2. Я принесла ему в кровать теплую воду. Обычно он отворачивался, капризничал, выплевывал ложку. Сегодня он открыл глаза. Совершенно осмысленные, ясные, мои родные карие глаза. Посмотрел на меня, потом на чашку, слабо улыбнулся уголком рта и сделал два больших глотка. Сам. Вода не вернулась обратно через пять минут. Она осталась внутри. А потом случилось чудо, состоящее из мелочей. Днем он попросился на горшок сам, когда еще мог терпеть, а не когда уже бежал в панике. Сделал свои дела, я помог ему встать, и он вдруг крепко-крепко схватил меня за большой палец. Не чтобы удержать равновесие, а просто взял. И стоял так секунду, прижимаясь плечом к моему колену. На его щеках снова появился едва заметный румянец. Той ночью я сидела на полу рядом с его кроватью. Горшок стоял сухой и пустой в углу. Денис спал на животе, откинув в сторону руку, и смешно чмокал губами. Дышал глубоко, спокойно, абсолютно влажно — так дышат здоровые дети. Температура больше не поднималась. Самые тяжелые три дня пошли на убыль, растворяясь в этой долгожданной тишине. Внутри меня вместо тугого комка страха медленно растекалось огромное, оглушающее облегчение. Мой мальчик выздоравливал. Завтра мы обязательно достанем из шкафа забытые машинки. А сегодня можно было просто сидеть в темноте, смотреть на него и дышать. Спать сил все равно не было — их заменяла тихая, почти святая радость.